Журнал "Культурная Столица"

Март 1917 года. Как Церковь отреклась от царя.

Admin — Mon, 09 Mar 2026 16:43:29 GMT

В современной РПЦ принято видеть идеал в царской власти. Однако в марте 1917 года весь Св. Синод перешёл на сторону Революции. Более того, царская власть оказалась «десакрализована» и уравнена с народовластием. Чем фактически был утверждён и провозглашён тезис: «Всякая власть — от Бога», то есть и смена формы государственной власти, революция — тоже «от Бога».
О том, как в течение двух-трёх недель марта 1917 года проходил практический и теоретический переход Русского Православия от царизма к принятию республиканских ценностей, рассказывается в статье историка Михаила Бабкина «Святейший Синод Православной Российской Церкви и революционные события февраля-марта 1917 г.» (журнал «Клио», №2, 2002).
В конце февраля 1917 года члены Св. Синода на разворачивавшиеся в Петрограде революционные события смотрели с равнодушием. В те дни, как отмечал протопресвитер военного и морского духовенства Шавельский, в синоде царил покой кладбища. Синодальные архиереи вели текущую работу, занимаясь, большей частью, решением различных бракоразводных и пенсионных дел.
Тем не менее, за этим молчанием скрывались антимонархические настроения. Они проявились в реакции членов синода на поступавшие к нему в конце февраля 1917 года просьбы о поддержке самодержавия со стороны отдельных граждан России и некоторых государственных чиновников. Например, такую просьбу содержала телеграмма, отправленная 23 февраля от Екатеринославского отдела Союза Русского Народа. О необходимости поддержать монархию говорил и товарищ обер-прокурора Н.Жевахов. В разгар забастовок, 26 февраля, он предложил председателю синода — митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому) выпустить воззвание к населению — «вразумляющее, грозное предупреждение Церкви, влекущее, в случае ослушания, церковную кару». Митрополит Владимир, таивший обиду на императора Николая II за вмешательство того в дела церкви, а именно за свой перевод с Петроградской на Киевскую кафедру и нашедший повод для сведения личных счётов, отказался помочь падающей монархии, невзирая на настоятельные просьбы Жевахова. С аналогичным предложением осудить революционное движение 27 февраля выступил и обер-прокурор Н.Раев, но Синод отклонил и это предложение.
Позже, находясь в эмиграции, Жевахов писал, что его призыв о поддержке монархии нашёл отклик только у католической церкви, выпустившей краткое, но определённое обращение к своей пастве с угрозой отлучить от св. церковных таинств каждого, кто примкнёт к революционному движению. И, отмечал Жевахов, «ни один католик, как было удостоверено впоследствии, не принимал участия в процессиях с красными флагами».
Это свидетельствует о том, что члены Св. Синода смотрели на процесс крушения монархии хладнокровно и безучастно, не предпринимая каких-либо попыток её поддержать, не сказав ничего в защиту императора.
2 марта синодальные архиереи частным образом собрались в покоях Московского митрополита. Ими было заслушано поданное митрополитом Петроградским Питиримом прошение об увольнении на покой (которое было удовлетворено 6 марта). Управление столичной епархией временно было возложено на епископа Гдовского Вениамина. Тогда же члены Синода признали необходимым немедленно войти в сношение с Исполнительным комитетом Государственной Думы. На основании чего можно утверждать, что Св. Синод ПРЦ признал Временное правительство ещё до отречения Николая II от престола. (Следующее совещание синодальных членов происходило 3 марта в покоях Киевского митрополита. В тот же день о резолюциях синода было доложено новому правительству).
Первое после государственного переворота официально-торжественное заседание Св. Синода состоялось 4 марта. На нём председательствовал митрополит Киевский Владимир и присутствовал новый синодальный обер-прокурор В.Львов, накануне назначенный Временным правительством. Митрополит Владимир и все члены Синода выражали искреннюю радость по поводу наступления новой эры в жизни Православной Церкви. Тогда же из зала заседаний Синода по инициативе обер-прокурора было вынесено в архив царское кресло, которое в глазах иерархов ПРЦ являлось «символом цезарепапизма в Церкви Русской», то есть символом порабощения церкви государством.
На следующий день, 5 марта, синод распорядился, чтобы во всех церквях Петроградской епархии многолетие Царствующему Дому «отныне не провозглашалось».
Непосредственно на «Акт об отречении Николая II от престола Государства Российского за себя и за сына в пользу Великого Князя Михаила Александровича» от 2 марта и на «Акт об отказе Великого Князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти» от 3 марта Синод отреагировал нейтрально: 6 марта его определением эти акты решено было принять «к сведению и исполнению» и во всех храмах империи отслужить молебны с возглашением многолетия «Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному Правительству ея».
Уже 9 марта Святейший Правительствующий Синод обратился с посланием «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий». В нём был призыв довериться Временному правительству. При этом послание начиналось так: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ея новом пути».
Синод официально провозгласил начало «новой государственной жизни» России, а революционные события объявил как свершившуюся «волю Божию». Под посланием поставили подписи епископы «царского» состава Синода, даже имеющие репутацию монархистов и черносотенцев: например, митрополит Киевский Владимир и митрополит Московский Макарий.
4 марта Синодом были получены многочисленные телеграммы от российских архиереев с запросом о необходимой форме моления за власть. В ответ первенствующий член Св. Синода митрополит Киевский Владимир 6 марта разослал от своего имени по всем епархиям ПРЦ телеграммы с распоряжением, что «моления следует возносить за Богохранимую Державу Российскую и Благоверное Временное правительство ея». Иными словами, уже 6 марта российский епископат перестал на богослужениях поминать царскую власть.
Высшее российское духовенство внесло изменения в содержание богослужебных книг спокойно и с лёгкостью: церковно-монархическое учение о государственной власти, исторически утвердившееся в богослужебных книгах Русской Церкви и до марта 1917 года созвучное уваровской триединой формуле «За Веру, Царя и Отечество», было нарушено. Изменение смысла заключалось в «богословском оправдании» революции, то есть в богослужебной формулировке тезиса о том, что «всякая власть от Бога»: как царская власть, так и народовластие. Этим в богослужебной практике проводилась мысль, что смена формы власти как в государстве, так и в церкви — явление не концептуального характера и вовсе не принципиальное. Вопрос же об альтернативе власти, то есть о должном выборе Учредительным Собранием между народовластием и царством, был синодом решён и богословски и практически в пользу народовластия. Революционные события были официально объявлены безальтернативными и бесповоротными.
Действия высшего духовенства по изменению богослужений были, на первый взгляд, вполне последовательны и логичны: поскольку до революции церковное поминовение царя носило личностный, персонифицированный характер (в большинстве случаев император упоминался в молитвах по имени и отчеству), то упразднение молитвословий о царе казалось вполне закономерным. Однако вследствие отмены Св. Синодом поминовения «имярека» автоматически исчезла и молитва о самой царской Богом данной власти [1 Царств. 8, 4-22], освящённой церковью в особом таинстве миропомазания. Тем самым, при сохранении молитвы о государственной власти вообще, в богослужебных чинах произошло сакральное изменение: царская власть оказалась «десакрализована» и уравнена с народовластием. Чем фактически был утверждён и провозглашён тезис: «Всякая власть — от Бога», то есть и смена формы государственной власти, революция — тоже «от Бога».
В конце 1920-х в РПЦ возникло движение викториан. Они отвергали соглашательство сергианцев с советской властью и провозглашали скорое пришествие антихриста как единственного борца с большевизмом. Основными борцами с властью у викториан стали юродивые, странники и прозорливцы.

Из проповедей 1917 года
Из проповеди к пастве викария Ярославской епархии епископа Рыбинского Корнилия (Попова), 3 марта 1917 года:
«…Мы с вами словно грозой встревожены печальным известием о страшной междоусобной брани в Петрограде. Причиной всему царское правительство. Оно уже свергнуто волей народа, как не удовлетворявшее своему назначению и допустившее страну до голода и беспорядков. Государственная дума по требованию народа избрала новое правительство из представителей народа, чтобы это новое правительство вывело русский народ и русскую армию на путь победы и славы».
Из проповеди викария Новгородской епархии епископа Тихвинского Алексия (Симанского) в Софийском соборе Новгорода, 5 марта 1917 года:
«[В последнее время в России], с одной стороны, шла беспримерная в истории народов тяжелая война, а с другой, внутри совершались неслыханные измены со стороны тех, кто был призван царем в качестве ближайших сотрудников в управлении государством. …Постепенно воздвигалась между царем и народом все более и более плотная стена, которую намеренно строили те, кто желал скрывать от царя нужды и вопли народные. …Призывая всех к усиленной молитве о помощи Божией в настоящую годину грозного испытания, к объединению в духе христианской любви и мира, к спокойному подчинению новому правительству, возникшему по почину Государственной думы и облеченному полнотою власти для создания будущей мощи и счастья в дорогой родине…».
Из поучения архиепископа Харьковского и Ахтырского Антония (Храповицкого) в Успенском соборе Харькова, 5 марта 1917 года:
«…Меня спрашивают, почему я не отозвался к ожидающей моего слова пастве о том, кому же теперь повиноваться в гражданской жизни и почему перестали поминать на молитве царскую фамилию. Отвечаю, но отвечаю по собственному почину… Итак, от 28-го февраля по 3[-е] марта я ничего не говорил потому, что не знал, какова воля государя, которому мы присягали. Имя его по-прежнему возносилось в молитвах; 3 марта стало известно, что он отрекается от престола и назначает Государем своего брата; тогда 4 марта в собрании духовенства было выработано нами поминовение Михаила Александровича, как Российского Государя. Однако через час стал известен манифест об его отречении впредь до избрания его Учредительным собранием, если таковое избрание состоится. Вместе с тем новый государь повелел повиноваться Временному правительству… С этого момента означенное правительство стало законным в глазах всех монархистов, то есть повинующихся своим Государям русских граждан. И я, как пастырь Церкви, обязанный всегда увещевать народ свой повиноваться предержащим властям, призываю вас к исполнению сего долга теперь, то есть к послушанию Комитету новых министров и его главе… Теперь второй вопрос: почему не молимся за царей? Потому, что царя у нас теперь нет и нет потому, что оба царя от управления Россией отказались сами, а насильно их невозможно именовать тем наименованием, которое они с себя сложили. Если бы царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещевал стоять за него и умирать за него, но теперь ради послушания ему и его брату мы уже не можем возносить имя его, как Всероссийского Государя».
Из воззвания к пастырям и пастве епископа Екатеринославского и Мариупольского Агапита (Вишневского), 5 марта 1917 года:
«Темные силы толкали Родину к гибели… И в эту годину испытаний Промыслу Божию, пути коего неисповедимы, угодно было указать дорогой Родине путь спасения, вверив судьбы России правительству из представителей народных в Государственной думе, которым прекрасно известны современные недуги и нужды нашего Отечества».
Из речи епископа Полоцкого и Витебского Кириона (Садзегелли) в кафедральном соборе Витебска, 5 марта 1917 года:
«…При стечении исключительных обстоятельств неожиданно зловещие мрачные тучи обложили весь горизонт великой России и разразилась над нами страшная гроза. С одной стороны наш внешний супостат еще не сломлен и гордо держит свою голову, а с другой — внутри государства появился горючий элемент, готовый разразиться страшным пожаром, зарево которого осветит всю необъятную Россию. Любящие родину и порядок, станем несокрушимой скалой вокруг Государственной думы и не дадим врагу злорадствовать над нами. Честь и слава нашей Государственной думе, что она из любви к отечеству приняла на себя в столь тяжелое время ответственную задачу водворить мир и порядок в нашей стране».
Из обращения к духовенству епархии епископа Костромского и Галичского Евгения (Бережкова), не позднее 6 марта 1917 года:
«Свершился великий переворот в Отечестве нашем: пала императорская власть. Таковы судьбы Промысла Божия! Призываю духовенство епархии подчиниться и признать Временное правительство, взявшее по воле народа и воинства всероссийского в свои руки управление страной».
Из речи викария Ярославской епархии епископа Рыбинского Корнилия (Попова), не позднее 6 марта 1917 года:
«…Сейчас мы слышали об отречении государя Николая II. Тяжелым крестом для России, для русского народа было его царствование: сколько крови пролито во время [Русско-]Японской и настоящей войны! И недаром же русский народ почитается всегда народом-страстотерпцем: он всегда безропотно нес на себе все невзгоды, он всегда нес неисчислимые жертвы за благо Отечества; русский народ отдавал всех своих сыновей и все свое достояние на защиту веры и отечества. Но особенно тяжело было русскому народу переносить унижение от врагов во время Японской и настоящей войны. Зная неподготовленность России они и нападали на нее: бессильному плохо живется, на него больше нападают. А до бессилия русский народ доведен был старыми правительствами. И не стерпел этих унижений русский народ и сознавши, что под правлением старого правительства он все равно не мог бы выйти победителем из настоящей великой битвы народов, несмотря на все свои жертвы на отечество, он взял теперь власть в свои руки под водительством нового Богом данного правительства…».
Обращение архиепископа Тверского и Кашинского Серафима (Чичагова) к членам духовной консистории и благочинным города Твери «По вопросу о перемене государственного строя», 7 марта 1917 года:
«Милостию Божиею, народное восстание против старых, бедственных порядков в государстве, приведших Россию на край гибели в тяжелые годы мировой войны, обошлось без многочисленных жертв и Россия легко перешла к новому государственному строю, благодаря твердому решению Государственной думы, образовавшей Временное правительство, и Совету рабочих [и солдатских] депутатов. Русская революция оказалась чуть ли не самой короткой и самой бескровной из всех революций, которые знает история. Поэтому долг и обязанность каждого православного гражданина Русской земли, во-первых, всемерно и любовно поддержать новую власть во всех ее начинаниях по водворению порядка и законности в городах и во всей стране, дабы Временное правительство могло скорее приступить к созыву Учредительного собрания, которое определит решение народное о новой форме правления в России, и довести великую мировую войну до победоносного конца, а во-вторых, всенародно вознести в храмах в ближайшее воскресенье, 12 марта, благодарение Господу Богу за предотвращение бесполезного, не допустимого в христианстве кровопролития и поддержания достойнейших русских людей, вошедших в состав нового Временного правительства во дни неожиданного переворота…».
Из речи архиепископа Симбирского и Сызранского Вениамина (Муратовского) в кафедральном соборе Симбирска, 8 марта 1917 года:
«…Совершилось величайшей важности историческое событие! Волей Божией наша дорогая и многострадальная Родина вступила на новый путь своей государственной жизни. Посему-то мы сегодня и собрались в этот величественный храм, чтобы помолиться и испросить у Господа Бога благословение на начало новой, свободной во всех отношениях жизни, дать при этом твердое обещание всецело подчиниться временному нашему правительству и в точности исполнять все его благие предначертания».
Из проповеди экзарха Грузии, архиепископа Карталинского и Кахетинского Платона (Рождественского), 8 марта 1917 года:
«Ныне мы переживаем великий исторический момент, равного которому по его тяжести и значению наша история, пожалуй, не знает. Тяжесть его — борьба с внешним врагом и внутренняя разруха. Значение — в замене формы государственного правления, в переустройстве жизни русского народа. Триста лет назад русский народ вручил свое самодержавие Михаилу Федоровичу Романову, под сенью одной из костромских обителей. Теперь он, почувствовав и сознав свою политическую и гражданскую зрелость, выразил желание взять самодержавие назад, а Царь исполнил это желание».
Обращение к благочинным епархии епископа Енисейского и Красноярского Никона (Бессонова), члена IV Государственной думы, 10 марта 1917 года:
«Я буду очень краток. Я не желаю стеснять ваше действование. Я призываю Вас только к работе успокоения страстей, «крайностей», и к работе, работе на пользу народа. Я полагаю, что в России должна быть Республика, но не демократическая, а общая, вообще Республика; в управлении участвуют все классы, а не одни «пролетарии». Английский образ правления, по-моему, наилучший [конституционная монархия], но он не для нас, не для России, в которой монархи не завоевали себе доверия. Кто бы ни был монарх — Михаил Александрович или Николай Николаевич — он окружит себя родными и близкими, опять пойдет «свое», камарилья».
Из статьи епископа Уфимского и Мензелинского Андрея (князя Ухтомского) «Нравственный смысл современных великих событий», первая половина марта 1917 года:
«…Я знаю, что совесть многих смущена, что многие души ждут ясных указаний того, вправе ли они отречься от прежнего строя. Не изменят ли они «присяге», признав новое правительство Государственной думы? По этому поводу для успокоения смущенных совестей я и хочу сказать несколько слов. Прежде всего должен сказать, что ни о какой «присяге» не может быть речи. Отречение от престола Николая II освобождает его бывших подданных от присяги ему… Теперь хочу сказать о той трагической катастрофе, которая постигла только что отошедший в область истории режим. Как могло это случиться? Что за причина, что Бог попустил сему быть? Мое мнение таково: это случилось потому, что режим правительства был в последнее время беспринципный, грешный, безнравственный. Самодержавие русских царей выродилось сначала в самовластие, а потом в явное своевластие, превосходившее все вероятия. …Самодержавие не охраняло чистоты православия и народной совести, а держало св[ятую] Церковь на положении наемного слуги. Церковь обратилась сначала в ведомство православного исповедания, а потом просто в победоносцевское ведомство. Это доставляло тяжкую скорбь людям серьезным и верующим, а легкомысленным и скалозубам давало много пищи для издевательства над святостью Церкви. Но за последние три года Церковь подверглась явному глумлению. Она была почти официально заменена разными пройдохами, ханжами, старцами-шантажистами и т. п. С голосом Церкви не только не считались, но явно им пренебрегали. Этого мало: была сделана попытка ввести в иерархию лиц определенно предосудительного поведения. И вот рухнула власть, отвернувшаяся от Церкви. Свершился суд Божий…».
Из речи архиепископа Нижегородского и Арзамасского Иоакима (Левицкого) на собрании духовенства Нижнего Новгорода, 23 марта 1917 года:
«…Мне ставят в вину то, что я сочувствовал Союзу русских людей. Но как же я мог не сочувствовать этому Союзу, когда на его знамени было написано: за православие, самодержавие и русскую народность. Мне кажется, что и вы все должны были сочувствовать этому знамени. Как я мог не служить православию, как я мог не любить русскую народность, как я мог искренно не поддерживать самодержавие, когда у нас был самодержавный строй гражданского управления? Теперь у нас другое правительство, и я опять не за страх, а за совесть служу новому правительству. И вам то же самое предлагаю, «несть бо власть, аще не от Бога» [Рим. 13, 1]. Но я никогда не работал в Союзе русских людей».
«Открытое письмо Епископам Российской Церкви» епископа Переславского Иннокентия (Фигуровского), начальника Российской духовной миссии в Пекине, 24 марта 1917 года:
«…Церковь Христова в свободной Державе Российской ныне освободилась от векового рабства и для нее занялась заря апостольской жизни в свободной стране. Со свержением монархии Церковь избавилась от позора, от участия в навязанном ей грехе цезарепапизма. Царское учреждение — Синод — лишился теперь своих полномочий и сам собою упраздняется, мы лишились такого главы, который бы возводил и низводил архипастырей и властно направлял жизнь Церкви. Нам теперь надлежит незамедлительно собраться вкупе для избрания патриарха и решения множества возникших вопросов».
Из проповеди епископа Александровского Михаила (Космодемьянского), викария Ставропольской епархии, священнослужителям и церковным старостам города Ставрополя и сельских церквей 1-го благочиннического округа, 4 апреля 1917 года:
«…Я не стану подробно останавливаться на таком, например, поразительном совпадении, что выступлению династии Романовых на арену жизни Русского государства предшествовал Гришка Отрепьев, тело которого было потом сожжено и прах его выстрелили из пушки; а свержению той же династии способствовал своим позорным фаворитством не менее позорный другой Гришка — Распутин, тело которого тоже сожжено. Согласитесь, однако, что это не простое только случайное совпадение. Но я остановлю ваше внимание на более глубоком сопоставлении. Разве, например, не глубокий смысл кроется в том сопоставлении, что восстание русской народной жизни из-под векового гнета самодержавного режима, придушившего всякую самость, свободу и творческую природу многомиллионного нашего народа, началось вместе с пробуждением природы от зимней долгой, беспробудной спячки, замертвившей все живое и покрывавшей белым мертвым саваном все — и отжившее, и еще крепкое, и даже цветущее — с пробуждением к новой жизни, цветению, сиянию и красоте ее. Вчера еще сами создатели новой, свободной народно-правовой русской жизни, устои, столпы этой жизни — Родзянко, Львов, Керенский, Милюков и иже с ними — сами не знали, не смели думать, мечтать и гадать, что русская жизнь, русский народ может совершить такой небывалый в истории человечества скачок, а уже ныне этот скачок стал совершившимся фактом. Вчера была самодержавная монархия, а нынче уже и конституционная мало кого устраивает».

Тайны начала войны остаются тайнами.

Admin — Sat, 07 Mar 2026 00:01:31 GMT

Автор: Сергей Брезкун
Об авторе: Сергей Тарасович Брезкун – профессор Академии военных наук, член-корреспондент Академии геополитических проблем.
По сей день много, очень много неясного мы имеем в освещении предвоенной половины 1941 года, и в особенности последней предвоенной и первой военной недель...
Скажем, знаменитая заслуга наркома ВМФ Николая Кузнецова в своевременном приведении флотов в готовность №1… Николай Герасимович настойчиво подчеркивал, что сделал он это по своей инициативе, без санкции Сталина. Но не шито ли здесь все белыми нитками?

ВОПРОСЫ И ЕЩЕ РАЗ ВОПРОСЫ
То, что флоты оказались к нападению немцев более или менее готовы – это факт. А вот несанкционированная отдача наркомом ВМФ приказа о приведении Военно-морского флота в боевую готовность – далеко не факт. Как и само влияние, кстати, этого приказа на готовность флотов. Есть засекреченные с 1943 года и рассекреченные лишь недавно «Записки участника обороны Севастополя» капитана 1 ранга Александра Киприановича Евсеева, из которых следует, что полную боевую готовность на Черноморском флоте объявили уже после того, как первые немецкие бомбы разорвались на Приморском бульваре Севастополя.
Но отдача приказа и его выполнение – вещи разные. И в то, что Кузнецов приказы отдавал, я верю, хотя в его описаниях последних дней перед войной имеется много странных нестыковок. Допустим, приказ он отдал, вопрос, правда, – когда? Но мог ли нарком пойти на такой шаг до начала военных действий без прямого указания Сталина?
Во-первых, с чего это вдруг нарком ВМФ Кузнецов стал бы самостоятельно играть тревогу? Он что – помимо Сталина был информирован о точной дате начала войны?
Во-вторых, готовность №1 – это сигнал «Большой сбор» в базах флота, боевая тревога на кораблях, бегущие из увольнительных бравые краснофлотцы и лейтенанты в белых кителях, белых брюках и белых же туфлях! В Севастополе, Одессе, Ленинграде, Риге, Таллине...
А за этим переполохом наблюдают агенты абвера... Да – просто граждане Третьего рейха, по служебным делам оказавшиеся в Союзе. Последних, правда, на нашей территории перед войной оставалось очень мало, но Кузнецов-то об этом не знал.
А война вдруг возьми и 22 июня не начнись. Скажем, Гитлер начало еще на неделю перенес бы! Он же не собирался с нами до осенней распутицы ковыряться, он рассчитывал все до осени завершить и мог неделькой пожертвовать по тем или иным причинам. Сроки весеннего наступления на Западе в 1940 году он переносил чуть ли не 20 раз! И что мы тогда имели бы?
Как минимум – ноту МИД рейха НКИД СССР. А как максимум – тот самый повод к нападению, которого так опасался Сталин.
То-то и оно! Подобного рода акции стране могут выйти боком, как могут они выйти боком и самовольным инициаторам подобных акций. Поэтому вряд ли Кузнецов действовал бы накануне войны на свой страх и риск. Зато есть немало оснований предполагать, что армия и флот первую санкцию Сталина на подготовительные меры к отражению возможной агрессии получили заблаговременно – где-то 18–19 июня 1941 года.
Вот только выполнена ли она была вовремя даже наркомом ВМФ СССР адмиралом Николаем Кузнецовым? А уж тем более – наркомом обороны СССР маршалом Семеном Константиновичем Тимошенко и начальником Генерального Штаба РККА генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым. А уж тем более – всеми на местах. Есть ведь основания предполагать и то, что даже в 1941 году не была изжита отрыжка заговора маршала Михаила Тухачевского. В конце концов, почему Гитлер ударил через Белоруссию, когда ему – по всеобщему мнению – нужна была Украина? Оккупировав ее огромной массой войск, он мог рассчитывать на многое… А Гитлер ударил через пинские болота… Не потому ли, что знал: именно тут сопротивление ему дезорганизуют предатели?

СВИДЕТЕЛЕЙ-ТО НЕТ
Вспоминаю давний разговор с моим товарищем и коллегой белорусом Анатолием Покало... Лет 40 назад его односельчане, которые в 1941 году были уже взрослыми, рассказывали ему, что накануне войны их некто предупреждал: в воскресенье-де «начнутся маневры, и будут бросать с самолетов бочки с горящим мазутом». А в авиационной части, которая базировалась в районе села Куплин Пружанского района Брестской области, с боевых машин сняли «для профилактики» все пулеметы, оставив вооруженными лишь три самолета дежурного звена.
В Пружанах установлен скромный, но выразительный памятник заместителю командира авиаэскадрильи 33-го истребительного авиационного полка старшему лейтенанту Степану Митрофановичу Гудимову, совершившему воздушный таран 22 июня 1941 года в 5 часов 20 минут.
Не потому ли Гудимов был вынужден идти на таран, что у него уже при взлете не было на борту в оружии ни одного патрона?
Простые люди это простые люди. Им фальсификация истории ни к чему. И возможно, этот бесхитростный рассказ убедительнее иных исследований доказывает: именно в ЗапОВО под командой генерала армии Дмитрия Павлова кроме многочисленных головотяпов было немало и прямых изменников.
Но кто это сегодня может подтвердить, если свидетелей происходившего в верхах, считай, не было уже тогда?
Круг лиц в Москве, осведомленных о ситуации полностью, был крайне мал.
Круг первых лиц в трех приграничных Особых округах, которые имели возможность видеть обстановку последних дней перед войной в целом, тоже, в общем-то, был невелик даже на уровне шифровальщиков.
Оценим этот круг «на местах», пользуясь данными первого тома «Истории Великой Отечественной войны» издания 1961 года.
Прибалтийский Особый военный округ (ОВО): командующий Федор Исидорович Кузнецов; начальник штаба в томе не указан, но это Петр Семенович Кленов; член Военного совета Петр Акимович Диброва; командующие армиями: 8-й – Петр Петрович Собенников и 11-й – Василий Иванович Морозов.
Командующий округом Кузнецов 30 июня 1941 года снят, воевал без особого блеска.
Начальник штаба генерал-лейтенант П.С. Кленов, 1892 года рождения, в июле 1941 года уволен из рядов РККА, умер 10 июля 1941 года.
Член Военного совета Диброва во время войны занимал второстепенные должности.
Командующий 8-й армией Собенников имел сомнительную военную судьбу, понижался в звании до полковника, был условно осужден.
Командующий 11-й армией Морозов воевал тоже не самым лучшим образом.
Западный ОВО: командующий Дмитрий Григорьевич Павлов; начальник штаба Владимир Ефимович Климовских; член Военного совета Александр Яковлевич Фоминых; командующие армиями: 3-й – Василий Иванович Кузнецов, 10-й – Константин Дмитриевич Голубев, 4-й – Александр Андреевич Коробков.
Командующий округом Павлов расстрелян в 1941 году.
Начальник штаба Климовских расстрелян в 1941 году.
Член Военного совета Фоминых после начала войны безнадежно понижен.
Командующий 3-й армией Кузнецов доблестно воевал, Герой Советского Союза.
Командующий 10-й армией Голубев вышел из окружения в 1941 году, воевал.
Командующий 4-й армией Коробков расстрелян в 1941 году.
Киевский ОВО: командующий Михаил Петрович Кирпонос; начальник штаба Максим Алексеевич Пуркаев; член Военного совета Николай Николаевич Вашугин; командующие армиями: 5-й – Михаил Иванович Потапов, 6-й – Иван Николаевич Музыченко, 26-й – Федор Яковлевич Костенко, 12-й – Павел Григорьевич Понеделин.
Командующий округом Кирпонос погиб осенью 1941 года.
Начальник штаба Пуркаев с апреля 1943 года командовал войсками невоюющего Дальневосточного фронта.
Член Военного совета Вашугин 28 июня 1941 года застрелился.
Командующий армией Потапов попал в плен летом 1941 года, в 1945 году возвращен на родину, прошел спецпроверку в НКВД и в декабре 1945 года восстановлен в кадрах Красной армии.
Командующий 6-й армией Музыченко попал в плен летом 1941 года, в 1945 году возвращен на родину, прошел спецпроверку в НКВД и в декабре 1945 года восстановлен в кадрах Красной армии.
Командующий армией Костенко погиб весной 1942 года.
Командующий 12-й армией Понеделин попал в плен летом 1941 года, тогда же был заочно приговорен к расстрелу, в 1945 году возвращен на родину, после следствия, длившегося до 1950 года, расстрелян.
То есть живых достоверных свидетелей происходившего на высшем уровне управления войсками накануне 22 июня 1941 года почти не имелось даже сразу после войны. И что там было в округах после 18 июня 1941 года, сейчас установить скорее всего вообще невозможно – после хрущевского и волкогоновского погрома в государственных архивах.
Но сомнений приведенный выше список, надеюсь, прибавляет.

ТАК ВСЕ ЖЕ КОГДА?
Вернемся еще раз в дни накануне войны и посмотрим, что написано о них в мемуарах адмирала Кузнецова, которые так и названы: «Накануне». Их дополненное издание Воениздат выпустил в 1990 году...
Стр. 285: «Еще во второй половине дня 21 июня стало известно: в ближайшую ночь можно ожидать нападения немцев...»
Стр. 299: «Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала Тимошенко:
– Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне».
Возникает вопрос: так когда это стало известно – во второй половине дня 21 июня или около 11 часов вечера?
Читаем страницу 299 дальше:
«...через несколько минут мы (с контр-адмиралом Алафузовым. – С.Б.) уже поднимались на второй этаж небольшого особняка, где временно находился кабинет С.К. Тимошенко.
Маршал, шагая по комнате, диктовал... Генерал армии Г.К. Жуков сидел за столом и что-то писал...
Семен Константинович... не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну...
Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной – на трех листах (а выставляемая ныне на всеобщее обозрение «директива № 1» весьма кратка. – С.Б.). В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии.
Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:
– Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности номер один...»
Сообщая это, адмирал Кузнецов, похоже, не понимал, что сам же почти развенчивает свою «заслугу»! Ведь, по его собственному признанию, пресловутый приказ он отдал тогда, когда затягивание с его отдачей было бы равносильно измене.
Далее, если лишь за пять часов до начала войны нарком обороны и начальник Генерального штаба удосужились засесть за написание подробных указаний Вооруженным силам о том, что им «следует предпринять... в случае нападения гитлеровской Германии», то таких горе-начальников в три шеи гнать с позором надо. За преступное пренебрежение своими обязанностями!
Не так ли?
Причем вывожу за скобки тему пресловутых мобилизационных пакетов Генштаба, сама идея которых в эпоху мобильных войн и радиосвязи безнадежно устарела и была вредна.
Но и это еще не все! Читаем страницу 300: «Позднее я узнал, что нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к И.В. Сталину. Следовательно, уже в то время... было принято решение привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за 11 часов до фактического вторжения врага на нашу землю».
И опять возникает вопрос: что имеет в виду Кузнецов, написав «это произошло»?
Выходит, за 11 часов до нападения «произошла» последняя санкция Сталина на приведение войск в боевую готовность. Но даже к 11 часам вечера 21 июня «не произошла» отправка директивы об этом в войска.
Почему?
Что, в этом Сталин виноват?
Но и это еще не все! Читаем страницу 300 далее: «Не так давно мне довелось слышать от генерала армии И.В. Тюленева – в то время он командовал Московским военным округом, – что 21 июня около 2 часов дня (жирный курсив мой. – С.Б.) ему позвонил И.В. Сталин и потребовал повысить боевую готовность ПВО».
Выходит, уже не 17 часов, а два часа дня? Но и это еще не все! Читаем страницу 300 далее:
«В тот вечер (21 июня. – С.Б.) к И.В. Сталину были вызваны московские руководители А.С. Щербаков и В.П. Пронин. По словам Василия Прохоровича Пронина, Сталин приказал... задержать секретарей райкомов на своих местах... «Возможно нападение немцев», – предупредил он...»
А это как понимать?
Отмотаем ленту времени немного назад…
Из Журнала учета посетителей кабинета Сталина мы знаем, что 11 июня 1941 года там с 21.55 до 22.55 находились Тимошенко, Жуков, командующий ПрибОВО Кузнецов, политработники Запорожец и Диброва, а потом – авиаторы Жигарев, Стефановский и Коккинаки. Причем со Стефановским, ушедшим уже в 1.45 12 июня, Сталин полчаса беседовал о чем-то наедине.
Историк Генштаба генерал Юрий Александрович Горьков писал в 90-е годы: «В обстановке надвигающейся войны 13 июня С.К. Тимошенко просил у И.В. Сталина разрешения привести в боевую готовность и развернуть первые эшелоны по планам прикрытия. Но разрешение не поступило».
Могу поверить… Сталин, понимая, что страна еще не готова к серьезной войне, не хотел давать Гитлеру ни одного повода к ней. Известно, что Гитлер был очень недоволен тем, что Сталина не удается спровоцировать, об этом сам Юрий Горьков пишет. 13 июня Сталин еще мог колебаться – пора ли принимать все возможные меры по развертыванию войск? Потому он и начал свои собственные зондажи с заявления ТАСС, которое скорее всего после разговора с Тимошенко и написал. К слову, никого в войсках заявление ТАСС от 14 июня о том, что Германия соблюдает условия пакта 1939 года, не демобилизовало. Во всяком случае, все умные и ответственные военачальники – до командиров и замполитов полков – однозначно понимали, что такое заявление имеет чисто политический смысл, а военные всегда должны быть готовы к войне.
Позднее маршал Александр Михайлович Василевский утверждал, что «нужно было смело перешагнуть порог», но «Сталин не решался на это»… Возможно, и не решался – до вполне определенного дня… Точнее – до 18 или 19 июня, когда он получил отказ Гитлера в ответ на предложение срочно направить в Берлин Молотова (последний факт зафиксирован в «Военном дневнике» начальника Генерального штаба Сухопутных войск (ОКХ) Германии генерала Франца Гальдера).
Вот еще один факт, наводящий на размышления, из мемуаров маршала артиллерии Николая Дмитриевича Яковлева, перед самой войной с должности командующего артиллерией КОВО назначенного начальником ГАУ:
«К 19 июня я уже закончил сдачу дел своему преемнику и почти на ходу распрощался с теперь уже бывшими сослуживцами. На ходу, потому что штаб округа и его управления в эти дни как раз получили распоряжение о передислокации в Тернополь и спешно свертывали работу в Киеве».
Не расходится написанное и с книгой Г.И. Андреева и И.Д. Вакурова «Генерал Кирпонос», изданной Политиздатом Украины в 1976 году: «…во второй половине дня 19 июня от наркома обороны поступил приказ полевому управлению штаба округа передислоцироваться в город Тернополь».
Значит, даже не два часа дня 21 июня, а вторая половина дня 19 июня?
Но с чего это управление округа вдруг заторопилось в Тернополь, где в здании бывшего штаба 44-й стрелковой дивизии располагался фронтовой командный пункт? Нам рассказывают, что «глупец» Сталин якобы не позволял Павлову войска в летние лагеря выводить (в действительности плановая учеба шла обычным образом), а тут штаб округа с места снимается! Кто мог дать указание об этом, как не Сталин?
И что же – Киевскому ОВО дали приказ развернуть полевое управление округом (то есть уже собственно фронтом), а Западному ОВО – нет? До Кирпоноса в Киев срочные указания ко второй половине 19 июня дошли, а до Павлова в Минск и к 21 июня не успели?
Позвольте не поверить!

ПОЛЕТ ПОЛКОВНИКА ЗАХАРОВА – ЛАКМУСОВАЯ БУМАЖКА СТАЛИНА
Очень похоже на то, что Сталин перед войной сделал все же более-менее все, что от главы государства перед близкой войной требуется, а вот генералы…
Уже не раз я ссылался на некое свидетельство, некий факт, который в подлинной истории войны должен быть крупно пропечатан жирным шрифтом, но пока что не удостоился даже мельчайшего петита. Отыскивается это свидетельство в книге «Я – истребитель» генерал-майора авиации, Героя Советского Союза Георгия Нефедовича Захарова, перед войной – командира 43-й истребительной авиационной дивизии Западного Особого военного округа.
Тогда полковник Захаров уже имел опыт боев в Испании (шесть самолетов лично сбитых и четыре – в группе) и в Китае (три лично сбитых самолета). И вот что он пишет:
«Где-то в середине последней предвоенной недели – это было либо 17, либо 18 июня 41-го года – я получил приказ командующего авиацией Западного Особого военного округа (генерал-майора Ивана Ивановича Копца. – С.Б.) пролететь над западной границей. Протяженность маршрута составляла километров 400, а лететь предстояло с юга на север – до Белостока.
Я вылетел на У-2 вместе со штурманом 43-й истребительной авиадивизии майором Румянцевым. Приграничные районы западнее государственной границы были забиты войсками. В деревнях, на хуторах, в рощах стояли плохо замаскированные, а то и совсем не замаскированные танки, бронемашины, орудия. По дорогам шныряли мотоциклы, легковые – судя по всему, штабные – автомобили. Где-то в глубине огромной территории зарождалось движение, которое здесь, у самой нашей границы, притормаживалось, упираясь в нее… и готовое вот-вот перехлестнуть через нее.
Количество войск, зафиксированное нами на глазок, вприглядку, не оставляло мне никаких иных вариантов для размышлений, кроме единственного: близится война.
Все, что я видел во время полета, наслаивалось на мой прежний военный опыт, и вывод, который я для себя сделал, можно сформулировать в четырех словах: «со дня на день».
Мы летали тогда немногим более трех часов. Я часто сажал самолет на любой подходящей площадке, которая могла бы показаться случайной, если бы к самолету тут же не подходил пограничник. Пограничник возникал бесшумно, молча брал под козырек (то есть он заранее знал, что скоро сядет наш самолет со срочной информацией! – С.Б.) и несколько минут ждал, пока я писал на крыле донесение. Получив донесение, пограничник исчезал, а мы снова поднимались в воздух и, пройдя 30–50 км, снова садились. И я снова писал донесение, а другой пограничник молча ждал и потом, козырнув, бесшумно исчезал. К вечеру таким образом мы долетели до Белостока и приземлились в расположении дивизии Сергея Черных»...
В подобном режиме «съем информации» пограничниками был возможен лишь по прямому указанию Берии – как наркома внутренних дел, и по поручению лично Сталина.
Скорее всего Сталин дал такое поручение после отказа Гитлера принять Молотова. После этого не надо было быть Сталиным, чтобы сделать тот же вывод, который сделал полковник Захаров: со дня на день. И Сталин, судя по всему, поручил Наркомату обороны обеспечить срочную и эффективную воздушную разведку приграничной зоны с немецкой стороны. Возможно, он дал такое задание командующему ВВС РККА Павлу Федоровичу Жигареву, побывавшему в кабинете Сталина с 0.45 до 1.50 17 (собственно, уже 18) июня 1941 года, а уж тот позвонил в Минск Копцу.
Ясно, что разведку должен был провести опытный авиационный командир высокого уровня, и мог ли Копец выбрать лучшую кандидатуру, чем полковник Захаров?
Одновременно Сталин поручил Берии в реальном масштабе времени обеспечить прием и передачу информации, собранной этим опытным авиатором, в Москву.
Вот почему Захарова на всем маршруте его полета в зонах нескольких пограничных отрядов под каждым кустом ждал пограничный наряд, даже не спрашивая, что это за самолет сел в пограничной полосе. Он ведь садился на «подходящих площадках» не по собственной инициативе. Ему заранее было сказано, что все сведения надо периодически передавать через пограничников, делая посадки через 30–50 км.
Причем обязательно периодически, а не один раз в конце полета!
Почему так?
Да потому, во-первых, что время не ждало! Сведений от Захарова ждал сам Сталин. При скорости У-2 (позднее переименованном в По-2) примерно в 120–150 км в час фактор времени на 400-километровом маршруте уже был значимым.
А во-вторых…
Во-вторых, Захарова в какой-то момент немцы могли и сбить. И тогда хотя бы часть оперативной информации до Сталина все равно дошла бы.
Она же дошла вообще полностью. И уже к вечеру 18 июня Сталин знал точно и окончательно: война на носу. И начал отдавать соответствующие распоряжения руководству наркоматов обороны (НКО), Военно-морского флота (НК ВМФ) и внутренних дел (НКВД).
Если мы проанализируем то, как начал войну, например, Одесский военный округ, то лишний раз придем к мысли, что своевременная директива на готовность была дана не позднее 19 июня 1941 года.
Почему западные военные округа оказались не готовы – пока что остается тайной, разгадать которую все же необходимо.

Источник

Александр Грибоедов. Ослепительно короткая жизнь.

Admin — Wed, 11 Feb 2026 14:22:32 GMT

11 февраля 1829 года, в результате провокации персидских властей, на посольство России нападает толпа религиозных фанатиков. Все, находившиеся в посольстве, были зверски убиты, в том числе и Александр Сергеевич Грибоедов. Тело поэта было перевезено в Тифлис и погребено на горе святого Давида. На могиле мужа Нина Чавчавадзе-Грибоедова оставила надпись: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?».
Знаменитый автор «Горя от ума», который остался в памяти народной именно благодаря своей бессмертной комедии в стихах, сам себя великим поэтом вовсе не мнил. Своим основным поприщем Грибоедов считал дипломатию, которой он посвятил себя с 22-летнего возраста, поступив на службу в Коллегию иностранных дел в 1817. Несмотря на почти юный с современной точки зрения возраст, к этому времени Александр Сергеевич был уже весьма зрелым человеком — он успел принять участие в войне 1812 года и даже выйти в отставку с военной службы. Талантливый и блестяще образованный молодой дипломат быстро завоевывает расположение руководства тогдашнего МИДа, которое сразу же начинает использовать его в «горячих точках».
В это время Средняя Азия, Кавказ и прилегающие к ним регионы стали полем российско-британского соперничества, которое сами англичане позже назвали «Большой Игрой» (Grand Game). Грибоедов сразу же оказывается в самой гуще этого противостояния: в 1818—1820 годах он служит в Персии, а в 1821 году его переводят в Тифлис, где он становится дипломатическим секретарем. Именно тогда он начинает работу над своей великой комедией, сближаясь на поэтической почве со своим будущим тестем — грузинским поэтом Чавчавадзе, а на почве политической — с будущими декабристами, которых много среди местного офицерства. Эти связи едва не стоили Грибоедову головы — после знаменитого декабрьского восстания, он был арестован в феврале 1826 года по обвинению в государственной измене.
От неминуемой каторги Александра Сергеевича спасла международная обстановка — пока шло следствие по его делу, отношения России с Персией крайне обострились и стало ясно, что войны не избежать. Вице-канцлеру Нессельроде, отвечавшему тогда за российскую внешнюю политику, срочно понадобился толковый дипломат, специализирующийся на персидском направлении. Точно неизвестно, что именно предпринял Нессельроде, входивший в состав следственной комиссии по делу декабристов, однако обвинения с Грибоедова были сняты из-за отсутствия улик и он был возвращен к дипломатической работе. В ходе начавшейся летом 1826 года русско-персидской войны Александр Сергеевич так блестяще себя проявил, что в 1827 году вице-канцлер поручил ему возглавить всю российскую дипломатию как на персидском, так и на турецком направлениях.
Именно Грибоедов составлял основные статьи крайне выгодного для России Туркманчайского мирного договора, который в 1828 году был подписан по итогам персидской войны. По нему Россия окончательно устанавливала свое господство на Кавказе и на Каспии и приобретала территории Восточной Армении. К тому же Персия обязалась не препятствовать армянам переселяться в российские пределы, а также выплатить контрибуцию в 20 млн рублей серебром. Как автор договора Грибоедов и был назначен следить за его выполнением в качестве полномочного министра России при шахском дворе в Тегеране. По пути к месту назначения Александр Сергеевич остановился в Тифлисе, где безумно влюбился в юную дочь своего друга Нину Чавчавадзе, которую знал еще ребенком. Чувства оказались взаимными, и вскоре молодые супруги вместе отбыли по государевым делам в Персию. Будучи крупным спецом своего дела, русский посол отлично понимал, насколько опасна его миссия, поэтому свою беременную молодую жену он предусмотрительно оставил в своей ставке в Тавризе.
Из донесения 1-го секретаря, титулярного советника российской посольства в Персии Ивана Мальцова наместнику князю Ивану Федоровичу Паскевичу от 18 марта 1829 года:
«Наконец, достиг я границы нашей и могу иметь честь донести вашему сиятельству об участи российского посольства, при персидском дворе находившегося…
В Тегеране посланник наш был принят с такими почестями, которых никогда не оказывали в Персии ни одному европейцу. После первой аудиенции у шаха, при которой соблюдены были все постановления существующего церемониала и великолепных угощений, деланных нам по приказанию шаха тамошними вельможами, посланник имел приватную аудиенцию у его высочества. (…)
Все, что посланник требовал, было без отлагательства исполнено, а именно: последовал строжайший фирман Яхья-Мирзы, воспрещающий в Реште все притеснения, делаемые там нашим промышленникам, о которых ваше сиятельство изволили писать к посланнику, и такой же на имя казвинского шахзаде, повелевающий ему освободить всех пленных, находящихся в доме бывшего сердаря эриванского Хусейн-хана. Шах прислал посланнику подарки и орден Льва и Солнца 1-й степени, а прочим чиновникам тот же орден 2-й и 3-й степени. Грибоедов обирался ехать в Тавриз, а для сношений с министерством шаха и для представления его высочеству подарков от нашего двора оставлял меня в Тегеране; он имел прощальную аудиенцию у шаха; лошади и катера были готовы к отъезду, как вдруг неожиданный случай дал делам нашим совсем иной оборот и посеял семя бедственного раздора с персидским правительством.

Некто Ходжа-Мирза-Якуб, служивший более 15-ти лет при гареме шахском, пришел вечером к посланнику и объявил ему желание возвратиться в Эривань, свое отечество. Грибоедов сказал ему, что ночью прибежища себе ищут только воры, что министр российского императора оказывает покровительство свое гласно, на основании трактата, и что те, которые имеют до него дело, должны прибегать к нему явно, днем, а не ночью. Мирза-Якуб был отослан с феррашами в дом свой, с уверением, что персияне не осмелятся сделать ему ни малейшего оскорбления.
На другой день он опять пришел к посланнику с той же просьбой; посланник уговаривал его остаться в Тегеране, представлял ему, что он здесь знатный человек, занимает второе место в эндеруне шахском, между тем как у нас он совершенно ничего значить не может и т. п.; но, усмотрев твердое намерение Мирзы-Якуба ехать в Эривань, он принял его в дом миссии, дабы вывезти с собой в Тавриз, а оттуда, на основании трактата, отправить в Эривань. Грибоедов послал человека взять оставшееся в доме Мирзы-Якуба имущество, но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучехр-хана, которые увели катеров и вьюки Мирзы-Якуба к своему господину.
Шах разгневался; весь двор возопил, как будто бы случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями; они говорили, что ходжа (евнух) то же, что жена шахская, и что следовательно посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный, и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительной своей логикой, прибегли к другому средству; они взяли огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может (…).

Шаху угодно было, чтобы духовный суд разобрал дело; посланник на это согласился и отправил меня, чтобы я протестовал в случае противозаконного решения (…)
На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом и Мирза-Абуль-Хасан-ханом; но сие совещание отлагалось со дня на день, до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным.
Между тем, посланник прилагал неусыпное старание об освобождении находившихся в Тегеране пленных. Две женщины, пленные армянки, были приведены к нему от Аллах-Яр-хана. Грибоедов допросил их в моем присутствии, и когда они объявили желание ехать в свое отечество, то он оставил их в доме миссии, дабы потом отправить по принадлежности.
Впрочем, это обстоятельство так маловажно, что об оном распространяться нечего. С персидским министром об этих женщинах не было говорено ни слова, и только после убиения посланника начали о них толковать. Я это представил в Тавризе каймакаму, утверждавшему, что женщины были главной причиной убиения посланника.
"Смею уверить вас, — сказал я ему, — что при мне объявили они посланнику желание возвратиться в свое отечество…».
Между тем дошло до сведения муджтехида Мирзы-Месиха, что Мирза-Якуб ругает мусульманскую веру. …Также о женщинах доложили ему, что их насильно удерживают в нашем доме и принуждают будто бы отступиться от мусульманской веры.
Мирза-Месих отправил ахундов к Шахзадэ-Зилли-султану; они сказали ему: "Не мы писали мирный договор с Россией, и не потерпим, чтобы русские разрушали нашу веру; доложите шаху, чтобы нам непременно возвратили пленных". Зилли-султан просил их повременить, обещал обо всем донести шаху. Ахунды пошли домой и дорогой говорили народу: "Запирайте завтра базар и собирайтесь в мечетях; там услышите наше слово!"
Наступило роковое 30-е число января. Базар был заперт, с самого утра народ собирался в мечети. "Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба и Рустема!" — грузина, находившегося в услужении у посланника.

Тысячи народа с обнаженными кинжалами вторглись в наш дом и кидали каменья. Я видел, как в это время пробежал через двор коллежский асессор князь Соломон Меликов, посланный к Грибоедову дядей его Манучехр-ханом; народ кидал в него каменьями и вслед за ним помчался на второй и третий двор, где находились пленные и посланник. Все крыши были уставлены свирепствующей чернью, которая лютыми криками изъявляла радость и торжество свое. Караульные сарбазы (солдаты) наши не имели при себе зарядов, бросились за ружьями своими, которые были на чердаке и уже растащены народом. С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие.
Посланник, полагая сперва, что народ желает только отобрать пленных, велел трем казакам, стоявшим у него на часах, выстрелить холостыми зарядами, и тогда только приказал заряжать пистолеты пулями, когда увидел, что на дворе начали резать людей наших. Около 15-ти человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силой были изрублены шашками, но в это самое время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским: все находившиеся там были убиты изверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни. Начался грабеж: я видел, как персияне выносили на двор добычу и с криком и дракой делили оную между собой. Деньги, бумаги, журналы миссии — все было разграблено (я полагаю, что бумаги находятся в руках персидского министерства).
В это время пришел присланный от шаха майор Хади-бек с сотней сарбазов, но у сего вспомогательного войска не было патронов; оно имело приказание против вооруженной свирепствующей черни употреблять одно красноречие, а не штыки, и потому было спокойным свидетелем неистовств. Также прислан был визирь Мирза-Мамед-Али-хан и серхенг (полковник). Увидев серхенга, с которым я был довольно коротко знаком, я просил его к себе. Он сказал мне, что посланник и все чиновники миссии убиты; что он не понимает, как мог я спастись, приставил к комнате моей караул и обещал вечером посетить меня (…)
Всего убито в сей ужасный день 37 человек наших и 19 тегеранских жителей».
....
«…Но какое же впечатление произвели события 30 января на наш двор, и как Россия думала рассчитаться за смерть своего представителя? На это мы ответим словами графа Нессельроде, который от 16 марта писал к графу Паскевичу следующее:

"Ужасное происшествие в Тегеране поразило нас до высочайшей степени. Отношения вашего сиятельства ко мне по сему предмету государь император изволил читать с чувством живейшего прискорбия о бедственной участи, столь внезапно постигшей министра нашего в Персии и всю почти его свиту, соделавшихся жертвою неистовства тамошней черни.
Достоинству России нанесен удар сильный; он должен быть торжественно заглажен явным признанием верховной персидской власти в совершенной ее невинности по означенному случаю…»

Статья председателя Кавказской Археографической Комиссии Адольфа Петровича Берже «Смерть Грибоедова», «Русская старина», 1874.

Людмила Третьякова. "Красавицы не умирают..."

Admin — Wed, 11 Feb 2026 14:16:20 GMT

Несколько ярких, как пламя огня, мгновений счастья порой могут перевесить спокойно прожитые годы.
Любовь 33-летнего известного русского поэта и 15-летней грузинской аристократки продлилась считанные месяцы, но память о ней «черная роза Тифлиса», как прозвали не снимающую траурного платья вдову, хранила всю жизнь.
Говорят, поэт Александр Сергеевич Пушкин посетил еще свежую могилу Грибоедова и преклонил пред ней колени, а когда встал, на его глазах блестели слезы. Не о такой ли вечной любви мечтает каждый мужчина? Неудивительно, что Нина Чавчавадзе вошла в историю как символ верности, свидетельство того, что великая любовь никогда не умирает…
Сиятельный соперник, обожавший Нину, упавшее во время венчального обряда кольцо, опознание мертвого Грибоедова по раненной на дуэли руке, юная вдова в черном... И даже бриллиант — цена крови, огромный таинственный алмаз «Шах», камень Великих Моголов, который в качестве компенсации за убийство русского посланника отправил царю Николаю персидский шах...
Если бы вся эта история не происходила в действительности, наверное, ее следовало бы выдумать. В изложении талантливого беллетриста она бы послужила блестящим сюжетом для увлекательного романа. Увы, трагическая история любви Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе — не плод писательской фантазии, а реальность...

***
Однажды любимица князя Чавчавадзе, дочь Нина, которой и десяти лет еще не исполнилось, вбежала в кабинет отца со слезами на глазах. Тот сидел у стола и, крутя в руках диковинный пистолет, рассматривал его.
— Папа, накажи-ка дядю Сандро. Он смеется надо мной.
— Как это, смеется? — удивился Александр Гарсеванович.
— А вот так! Я играла и не взяла ни одной фальшивой ноты. Он говорит: «Если и дальше будешь так стараться, то я женюсь на тебе».
Александр Гарсеванович с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Ну и Грибоедов! Но чтобы не обидеть дочь, насупил брови и многозначительно заглянул в дуло пистолета.
— Наказать? Ну что ж, будь по-твоему.
Девочка увидела движение отца и испугалась:
— Не надо, прошу... Он больше так не будет...
Если бы он, Грибоедов, знал, что на этом свете его кто-то жалеет, хотя бы эта маленькая девочка, — черная тоска не забрала бы его так крепко в руки...
...Глаза умирающего Шереметева преследовали Грибоедова. И Петербург, и красавица Дуняша, и все то, чем лишь недавно тешилось сердце, раздражало и сделалось невыносимыми.
Это из-за нее, Дуняши Истоминой, разгорелась ожесточенная ссора между светскими приятелями Грибоедова Шереметевым и Завадовским. Грибоедов вмешался. Взял сторону Завадовского. В результате двойная дуэль. Шереметев вызвал на дуэль Завадовского, а его приятель Якубович — Грибоедова. Смертельно раненный Шереметев на другой день скончался. Поединок же между Грибоедовым и Якубовичем был отложен, однако в октябре 1818 года все-таки состоялся. Оба остались живы, но у Грибоедова оказался простреленным мизинец руки — как некстати это для него, музыканта!
Шалил, ах, как шалил Грибоедов! Говоря его же словами, жизнь вел «веселую и разгульную». Ездит к актеркам, пишет, и весьма успешно, для театра. Его называют «почетным гражданином кулис», он «очень доволен своею судьбою». Все, знавшие Александра Сергеевича в это время, запомнили его «неистощимую веселость и остроту».
«Я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор...» Как быстро все это прошло! Грибоедов, служивший тогда в Коллегии иностранных дел, после несчастной дуэли с готовностью ухватился за предложение отправиться дипломатом либо в Соединенные Штаты Америки, либо в Персию. Выбрал последнее. В качестве секретаря только что образованного русского посольства при дворе персидского шаха прибыл на Восток. Он провел там два с половиной года. Именно в Персии и сложился замысел «Горя от ума».
Грибоедов называл себя «секретарем бродящей миссии», поскольку много ездил по странам, а еще жаловался: «Веселость утрачена, не пишу стихов, может, и творил бы, да читать некому... Что за жизнь! В огонь бы лучше броситься...»
* * *

Отдушина все-таки была — Грузия. Пользуясь любым предлогом, Грибоедов выбирался из персидских краев в Тифлис — так тогда называли Тбилиси. Заимел здесь друзей, но более всего сошелся с тезкой — тоже Александром, но Чавчавадзе. Отчество у князя было Гарсеванович, что не мешало русским знакомцам перекрестить его в Ивановича. Грибоедов, как человек одинокий, не знавший ни дома, ни семейного тепла, обычно с каким-то особым чувством возился и ладил не только с Ниной, но и с двумя другими маленькими Чавчавадзе — Катей и Давидом.
Память маленькой Нины потихоньку, год за годом копила мельчайшие события в их с Грибоедовым уже начавшейся истории.
«Конечно, главное внимание Александра Сергеевича было обращено на княжну Нину... которой было лет четырнадцать тогда, — вспоминала одна из подруг юности княжны Чавчавадзе, — хотя она, как все южанки, была уже вполне сложившаяся женщина в эти годы. Он занимался с нею музыкой, заставлял говорить по-французски и даже, когда он, впоследствии, взял ее руку и повел в наш сад делать предложение, она думала, что он засадит ее за рояль».
...У Чавчавадзе был назначен вечер. Как всегда, старики толковали о своем, молодежь танцевала. Среди Нининых поклонников был молодой офицер Сергей Николаевич Ермолов. Он, безоглядно влюбленный, буквально следовал по пятам за милой девочкой. Но Нина все обращала в шутку. Они с Сережей друзья, ведь правда? Вокруг и кроме нее много красивых девушек, и они будут рады, если на сегодняшнем вечере он уделит им внимание. Но молодой офицер видел только ее одну, маленькую княжну с чуть вытянутыми к вискам темными глазами. Он хотел жениться, увезти Нину с беспокойного Кавказа в свою тихую Москву, к маменьке. А потом они будут приезжать к Александру Гарсевановичу, чтоб и он понянчил внуков... Но где же Нина?
Сергей заметил, что все повернулись к отворившейся двери. Один из тех, кто был на этом вечере, после записал: «Нина Александровна появилась в старинном грузинском костюме, сохранившемся у бабушки ее Марии Ивановны. Костюм этот много живописнее новейшего, и красота ее в нем была неописанная...»
Нина танцевала с Сергеем, танцевала с другими гостями. Ей хотелось, чтобы всем было весело и хорошо. Почему? Сегодня отец Александр Гарсеванович получил письмо. Он так и сказал: «Ниночка, вот письмо... Грибоедов тебе кланяется. Твой дядя Сандро...» — «Мой?» Нина вспыхнула, а отец сделал вид, что ничего не заметил.
Какой он особый, ни на кого не похожий, ее добрый «дядя Сандро»! Одиннадцати лет он стал студентом Московского университета. Учился блестяще. За шесть лет окончил три факультета: словесный, юридический, естественно-математический. Готовился сдавать экзамены на звание доктора права, но грянула война с Наполеоном, и дядя Сандро надел гусарский мундир. Он не захотел продолжать военную карьеру, стал дипломатом — и каким! Она, Нина, кроме родного и русского, знает только французский. А он? С детства говорит на английском, немецком, итальянском. В университете выучил греческий и латинский. Потом овладел персидским, арабским, турецким. А какой он музыкант! Играет на фортепьяно, флейте, органе. Пишет музыку. Ах, как любит она его вальс!.. Любит... любит... любит... Пришло время, когда Грибоедов стал писать Нине лично. Однажды она получила письмо, где была строчка, вовсе лишившая ее покоя: «Вы знаете, как я много вас люблю».
Наверное, сердце женщины противоречит законам природы: оно не взрослеет и не стареет. В нем от рождения заключено сокровенное знание о своем предназначении — любить. И без учителей и подсказок оно не может спутать это чувство ни с каким другим.
...Грибоедов уже давно отметил свое тридцатилетие и все это время был, пожалуй, рад, что, оставаясь холостяком, сохранил свободу. Женитьба? Ветрены, мелочны, глупы, тщеславны — список пороков, обнаруженных им у дамского пола, можно было продолжить. Тех, в кого он влюблялся, любую из героинь своих романов, Грибоедов не хотел бы назвать женою. Вместе с тем зрело смутное желание встретить такую женщину, любовь к которой заставила бы его покончить с затянувшимся холостячеством. Но шло время — и он сознавал, как призрачна его мечта. Не суждено, наверное...
Когда он понял, в ком его надежда, то испугался. Нина! Испугался ее юности, чистоты, ее тихих глаз. «Мне простительно ли, после стольких опытов, стольких размышлений, вновь бросаться в новую жизнь?» Он суеверно отгонял от себя мысль о возможном счастье, исступленно желая его: «Это теперь так светло и отрадно, а впереди так темно! Неопределенно!»
Но запруда прорвана... Теперь эта девочка держит в руках его жизнь. Если она скажет «нет» — тогда он знает, что надо делать.
Приехав к Чавчавадзе, Грибоедов обратился к Нине непривычно сурово, сказав быстро: «Пойдемте в сад. Мне надобно сказать вам что-то важное». В аллеях, залитых лунным светом, отступил в тень, чтобы девушка не видела его изменившегося лица.
— Нина, я люблю вас!
— И я вас. Уже давно.
Сережа Ермолов, узнав, что скоро быть свадьбе, чуть не заплакал. Друзьям же говорил, что более не думает о Нине, а перед самым венчанием прибежал в их дом и срывающимся голосом сказал, что одного желает ей: счастья на всю жизнь.
Бракосочетание Нины и Грибоедова вызвало не только в Тифлисе, но и в обеих столицах российских живейший интерес. Оно казалось внезапным и оттого еще более романтичным. Собственно, так оно и было: 16 июля Грибоедов сделал Нине предложение, а на 22 августа была назначена свадьба.
«...Очень меня ошеломило такое известие о том, что Грибоедов женится. Его будущая жена — молодая шестнадцати лет княжна Нина Чавчавадзе: она очень любезна, очень красива и прекрасно образованна», — пишет Карл Аделунг, второй секретарь посольства Грибоедова, впоследствии погибший вместе с ним.
«Весь Тифлис проявляет живейшее сочувствие к этому союзу, — читаем в частном письме. — Он любим и уважаем всеми без исключения: она же очень милое, доброе создание, почти ребенок, так как ей только что исполнилось 16 лет».
Были и скептики.
Женитьба много повидавшего человека, которому за тридцать, на юной Нине у знакомого Грибоедова Н.Н.Муравьева-Карского не вызвала радостных чувств. Это супружество, как он полагал, «никогда не могло быть впоследствии времени счастливым по непостоянству мужа...».
Давнее знакомство с Грибоедовым, а более того, слухи о его громких историях, доходившие до Кавказа, рождали в Муравьеве-Карском сомнение: «Казалось мне, что он только искал иметь красивое и невинное создание подле себя для умножения своих наслаждений. Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собою, веселого нрава, кроткая, послушная...»
Однако этого «впоследствии времени» не случилось. Семейная жизнь Грибоедовых вела счет не на годы, даже не на месяцы. Всего четырнадцать недель — с венчания до 9 декабря 1828 года, когда, оставив Нину в Тавризе, Грибоедов уехал в Тегеран, — вместило их короткое супружество. И самое безмятежное время, когда жизнь и счастье казались бесконечными, разумеется, выпало на первую свадебную неделю.
Из газеты «Тифлисские ведомости»:
«...1-й бал, или, лучше сказать, обед с танцами, дан был 24-го августа нашим полномочным министром в Персии А.С.Грибоедовым по случаю бракосочетания его с княжной Н.А.Чавчавадзе».
Следом бал в честь новобрачных устроил тифлисский военный губернатор Николай Мартьянович Синявин.
...Комнаты его большого дома были заполнены цветами. Звуки трубы возвещали о прибытии каждого гостя. К восьми часам все собрались. К этому времени перед домом губернатора на Александровской площади был устроен фейерверк. Его великолепие подпортил недавно прошедший дождь. Ракеты отсырели, и одна из них, так и не набрав высоты, упала в группу нарядных дам, вышедших полюбоваться огненными брызгами в вечернем небе. Тут были и переполох, и смятение. Все поспешили в дом. Однако это лишь способствовало оживлению и приподнятому настроению всех собравшихся.
Бал открыл полонезом сам хозяин дома в паре с новобрачной. Видевшие Нину вспоминали: «Она в тот вечер была восхитительна и могла бы быть признана красавицей даже и в Петербурге».
Кажется, в тот вечер веселились как никогда. Вальсы, кадрили, экосезы сменялись резвым котильоном. К общему восторгу на середине зала, в центре расступившейся нарядной толпы, молоденькие девушки-грузинки в национальных костюмах танцевали лезгинку.
Ужин окончился только в три часа ночи. Но никто не устал, не поехал домой спать. Бал в честь Нины и Александра окончился лишь тогда, когда «светозарное солнце уже блистало на высотах Кавказа...»
...Памятью к свадебным тифлисским торжествам, будучи уже в Тегеране, Грибоедов возвращался постоянно. В удушливой атмосфере, куда он попал, это было единственным спасением. Закрывал глаза: перед ним снова появлялась его маленькая княжна с золотым ободком на безымянном пальце. Он вспоминал мельчайшие подробности их венчания под сводами Сионского собора, оживленную разноголосицу свадебного стола.
Насколько Грибоедов был во власти недавних впечатлений, говорят его письма к Нине. На все он смотрит глазами человека, недавно ставшего обладателем прелестной юной женщины, человека, несказанно счастливого этим обладанием. Пышная свадьба какого-то восточного владыки, куда его пригласили, кажется невыносимо утомительной и отчетливее заставляет думать о своем.
«Свадьба наша, — пишет Александр Сергеевич жене, — была веселее, хотя ты не шахзадинская дочь и я не знатный человек. Помнишь, друг мой неоцененный, как я за тебя сватался, без посредников, тут не было третьего. Помнишь, как я тебя в первый раз поцеловал, скоро и искренне мы с тобой сошлись, и навеки. Помнишь первый вечер, как маменька твоя, и бабушка, и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а ты, душка, раскраснелась. Я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче».
Когда Грибоедов и Нина поженились, он требовал, чтобы она называла его «мой Сашенька». Лицо молоденькой жены вспыхивало, Нина смеялась, отрицательно качала головой, и самое большее, чего Александр Сергеевич смог добиться, чтобы из привычного сочетания «дядя Сандро» исчез хотя бы «дядя».
После свадебного ужина и бала молодые уехали в Кахетию, в имение Чавчавадзе Цинандали. Они не разлучались ни на минуту, и каждый новый день приносил Грибоедову доказательства, что случилось немыслимое — он вытащил единственный счастливый билет из тысячи. Взял — и вытащил. А там написано — «Нина».
Ее женская прелесть не единственная награда природы. Кроткие глаза — что большая редкость в сочетании с красотою — были умны и серьезны. Грибоедов говорил с женой о важных вещах, не пытаясь упростить их, сделать понятными для существа юного возраста и сугубо семейного воспитания. Нина знала много его стихов и вообще литературу. Грибоедов с удивлением удостоверился в ее тонком уме и наблюдательности. Какое верное понятие имеет его девочка-жена о событиях и явлениях, окружавших их жизнь! Откуда? Грибоедова, ироничного, резкого, злого языка которого боялись Москва и Петербург, заливала нежность.
С веселым ужасом он ловил себя на том, что день ото дня влюбляется в Нину все больше и больше, что воистину ничем не заслужил перед Богом этого удивительного создания. Он хотел быть отцом большого семейства. Дети будут носить русские и грузинские имена. Впрочем, как только Нине будет угодно... В этих мечтах Александр Сергеевич не видел ничего несбыточного. Какой глупостью казались ему досвадебные сомнения. Он уже твердо верил, что «свет и отрада» не покинут их с Ниной. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

* * *
В тенистых аллеях Цинандали об этом вспоминать не хотелось. Хорошо еще, что удержался и не сказал Нине. За два дня перед венчанием Грибоедова скрутила такая жестокая лихорадка, что в день свадьбы он едва поднялся и с трудом облачился во фрак. Проверил, не забыл ли обручальные кольца, достал, посмотрел на них, и в этот момент рука дрогнула: одно он выронил.
Едва не вскрикнул. Как нехорошо! Как некстати это! Какая дурная примета!
Но последующие события и ангельски прекрасная в белом кружевном венчальном наряде Нина отбросили в забвение неприятное происшествие. Сейчас, когда до окончания отпуска оставались считанные дни, он все чаще вспоминал его.
Медовый месяц истек. Молодожены вернулись в Тифлис. Нина упросила мужа взять ее с собой хотя бы до границы: женщинам в той обстановке враждебности, словно ждавшей своего часа, чтобы испепелить даже стены жилища «неверных», — делать было нечего. И потому чем дальше дорога для Грибоедовых — тем лучше, тем дольше они пробудут вместе. Перед самым отъездом отправились они на крутой склон горы Мтацминда к старому монастырю Давида. Грибоедов любил это место и ту величественную панораму, которая открывалась отсюда.
С отрешенным лицом смотрел он окрест и вдруг оборотился к жене, схватил ее за руки:
— Нина, ангел мой! Я чувствую, я знаю — мне не вернуться. Прошу тебя: не оставляй костей моих в Персии. Похорони вот на этом месте...
Он увидел, как лицо жены исказил ужас. Она хотела еще что-то сказать, губы шевелились, но тщетно. Грибоедов испугался. Начал просить прощения и уверять, что пошутил, да так неловко.
Скоро Грибоедов с молодой женой, со штатом посольства и казачьим конвоем выехал в Персию.
Из письма к В.С.Миклашевич от 17 сентября 1828 года:
«...Жена моя по обыкновению смотрит мне в глаза, мешает писать, знает, что пишу к женщине, и ревнует... Женат, путешествую с огромным караваном, 110 лошадей и мулов, ночуем под шатрами на высотах гор, где холод зимний, Нинуша моя не жалуется, всем довольна, игрива, весела...
«Как все это случилось! Где я, что и с кем!! будем век жить, не умрем никогда». Слышите? Это жена мне сейчас сказала ни к чему — доказательство, что ей шестнадцатый год».
«Ни к чему»?! Видно, женское сердце так сложно устроено, что и искушенному мужскому уму его не постичь. В тех единственных подлинных словах Нины Грибоедовой, что записаны рукой ее мужа, в коротеньких фразах целая поэма о самой себе. Жила-была девочка и вдруг — вознесена! Все вокруг поменяло очертания, цвет, запахи. Это потрясение женщины, перенесенной мужскими руками в иной мир. Уже знакомый Грибоедову, для Нины он откровение, чудо, нечто такое, с чем теперь страшно расстаться. Вот оно откуда это «будем век жить, не умрем никогда». Заговор против несчастья, против разлуки, что сейчас для маленькой княжны одно и то же. Особенная боязнь смерти, когда так беспредельно счастлива. А что, если это — первый сигнал о приближающемся несчастье, итог необъяснимой интуиции любящей и любимой женщины?
С первого мгновения расставанья с мужем Нина, оставшаяся в приграничном Тавризе, вся во власти смутной тревоги. Казалось бы, причин для того нет никаких. Грибоедов последовал дальше, в Тегеран. Для него этот путь не внове. Сделает свое дипломатическое дело и вернется. В Тавризе же она и встретит его. Вдвоем они вернутся в Тифлис, и вдвоем же будут ожидать следующего события — рождения первенца. Нина знает, что будет матерью. Ее душа с благоговейным чувством раскрыта для еще одной любви — любви к будущему ребенку. Итак, счастье...
До наступления нового 1829 года остается неделя. Грибоедов пишет жене письмо. Ни он, ни Нина не знают еще, что оно последнее. Но сколько грусти в строчках о счастливой любви. С каким страхом после этих ласкающих сердце признаний Нина будет ждать следующего письма — и не дождется никогда.
«Бесценный друг мой, жаль мне, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя, и тоска исчезала, теперь чем дальше от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы более не разлучаться...»

* * *
До сих пор неясно и едва ли когда откроется тайна того, что произошло в Тегеране 30 января 1829 года. Иногда восстановлению истины мешает обилие свидетельств, иногда — их отсутствие.
В «тегеранском деле» Грибоедова принято опираться на показания одного человека из русской миссии, поголовно вырезанной толпой фанатиков. В живых остался только секретарь миссии Мальцев, который упоминается в качестве присутствовавшего на венчании Грибоедова. Спасся он случайно. Курьер миссии Ибрагим-бек завернул Мальцева в ковер и оставил в чулане. Все происшедшее известно в пересказе Мальцева. О том, как Грибоедов возглавил недолгую оборону посольства, в минуту смертельной опасности сохранял и присутствие духа, и мужество. О том, как обезображенный труп Грибоедова три дня таскали по городской пыли...
Русское правительство потребовало выдачи тела. Грибоедова обнаружили спустя неделю в мусорной яме, куда свалили всех — тридцать семь — растерзанных русских. Изувеченного до неузнаваемости, его опознали лишь по мизинцу, простреленному на дуэли с Якубовичем.
Через неделю, узнав о гибели миссии, русский консул направил в Тифлис рапорт наместнику на Кавказе И.Ф.Паскевичу. В феврале тот же Паскевич получил известие и от персидского чиновника, жившего в Тифлисе, Мирзы-Салеха.
В феврале Чавчавадзе узнали о страшной участи Грибоедова. Нина же вернулась домой в марте. Родные и домочадцы постарались сразу изолировать ее от внешнего мира.
Но страшную тайну нельзя было хранить вечно. И вот обрывки неясного разговора, из которого Нина улавливает роковые, пронзающие сознание слова: «вдовья доля», «дитя, обреченное явиться в мир полусиротой». Она поняла, что Александра больше нет. Медленно сползла на пол и долго не помнила, не чувствовала, не осознавала ничего. Начались роды.
Сердечная боль была страшнее родовой. Доктор и акушерка, хлопотавшие вокруг Нины, ничем не могли помочь.
Обо всем, что с ней произошло, Нина писала в письме от 22 апреля 1829 года своей знакомой:
«Через несколько дней, проведенных в борьбе с тоской, охватившей меня, в борьбе с неясной тревогой и мрачными предчувствиями, все более раздиравшими меня, было решено, что лучше сразу сорвать покрывало, чем скрывать от меня ужасную правду. Свыше моих сил пересказывать вам все то, что я перенесла: я взываю к вашему сердцу любящей супруги, чтобы вы смогли оценить мою скорбь, я уверена, что вы поймете меня: мое здоровье не могло противостоять этому ужасному удару. Переворот, происшедший во всем моем существе, приблизил минуту моего избавления. Опустошенная душевными страданиями более, нежели страданиями физическими, лишь через несколько дней я смогла принять новый удар, который мне готовила судьба: мой бедный ребенок прожил только час, а потом соединился со своим несчастным отцом — в мире, где, я надеюсь, будут оценены и их достоинства, и их жестокие страдания. Однако его успели окрестить, ему дали имя Александр в честь его бедного отца».
Лишь спустя месяц Нина стала подниматься после горячки. Ни плача, ни жалоб от нее не слышали. День за днем, неделя за неделей — она как бы неохотно прощалась с тем бессознательным состоянием, которое сейчас для нее было лучше жизни. Но вставать заставляла необходимость.
Грибоедов оставался непогребенным, и Нина знала, что гроб с его телом, одолевая бесконечные перевалы, все-таки неуклонно приближается к Тифлису. Стоял уже июнь.
Рассказывали, что за день до того, как траурная арба появилась на улицах Тифлиса, над городом бушевала такая гроза, какой старожилы не помнили. Следующий день был тих и светел. Родственники отговаривали Нину идти к городской заставе встречать гроб. Она настояла на своем и долго молилась перед иконами, прося сил все перенести.
Наступил вечер, когда на дороге, ведущей к Тифлису, появились повозка и люди с погребальными факелами в руках. Они подступали все ближе и ближе, и наконец Нина увидела гроб. Вот тогда сознание оставило ее.
На следующий день Грибоедова отпевали в том самом Сионском соборе, где стоял он рука об руку со своей невестой в белоснежной фате. Тому минуло меньше года.
Просьбу мужа она выполнила — похоронила его на Давидовой горе. И стала хлопотать о памятнике.
Дело оказалось очень сложным. Духовенство не давало согласия, упирая на то, что тяжелый камень вызовет оползень и принесет вред монастырю. Нина взялась на свои деньги укрепить церковь, возле которой был похоронен Грибоедов. Ей и в этом отказали. Тянулись долгие месяцы, прежде чем разрешение было получено.
Нина сама сделала набросок, каким бы она хотела видеть памятник мужу.
Списалась со знаменитым скульптором Василием Ивановичем Демут-Малиновским, и он, не откладывая, приступил к работе.
Памятник был уже готов, а вдова все искала слова, которые остались бы на мраморе вечно. Они пришли к ней ночью.
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?
Незабвенному его Нина».

* * *
«Вся жизнь Нины Александровны после смерти мужа была посвящена родным и друзьям. То был ангел-хранитель всего семейства и существо, которому поклонялось все, что было на Кавказе...»
Так писал один из современников, долго и хорошо знавший Грибоедову. Несмотря на то что средства ее были весьма ограничены, всяк мог рассчитывать на деятельную помощь. Чем беднее, беззащитнее был человек, тем энергичнее шла она на помощь, снабжая деньгами, хлопоча у высокопоставленных лиц, что, как правило, давало положительный результат — отказать Грибоедовой, «популярнее которой», как писали на Кавказе, «никого не было», никто просто не осмелился бы.
Когда в одной из областей Грузии начались волнения, решили обратиться за помощью к Нине Александровне — таков был авторитет этой женщины, так высоко ценились ее ум, такт, знание людей, обаяние, которое к ней приковывало раз и навсегда.
* * *
Вспомните, как говорила о себе лермонтовская Тамара:
Напрасно женихи толпою
Спешат сюда из дальних мест...
Немало в Грузии невест;
А мне не быть ничьей женою!..
Лермонтов словно подслушал тайные мысли Нины Александровны...
Эта женщина, с ее ореолом страданья вокруг прелестной головки, не могла не волновать его. А то, что Михаил Юрьевич был знаком с Чавчавадзе и его дочерью-вдовою, почти не подвергалось сомнению.
Нижегородский полк, где служил Лермонтов, широко пользовался гостеприимством семейства Чавчавадзе. Между «нижегородцами» и хозяевами Цинандали, по замечанию историка полка, «кровная связь». Их появление «на широком, как степь» дворе Александра Гарсевановича служило своеобразным сигналом для всей округи. Размеренная жизнь отступала. Наезжали гости. Дом был полон народа. Где-то спорили, кто-то уединялся для задушевных бесед. Поднимались бокалы, звенели здравицы в честь гостеприимного хозяина и его дочери.
Она — ровесница молодых удальцов в мундирах, у которых при виде богини Цинандали бурлила кровь и молодой хмель ударял в голову.
Начинались лихие забавы, когда каждый хотел щегольнуть: в стрельбе ли, в джигитовке ли.
Все при оружии — кинжал и шашка, пистолет за поясом и винтовка за спиной. Молодой задор бросал «нижегородцев» на коней. Не отставали однополчане-грузины на карабахских жеребцах под персидскими седлами, сверкавшими на солнце камнями и расшитыми серебром и золотом. Ветер в лицо. Свист в ушах. Кто первый, кто самый ловкий, на ком задержит взгляд прекрасных глаз дочь князя Чавчавадзе?
В 1835 году Лев Сергеевич Пушкин, брат поэта, сообщил матери Надежде Осиповне, что «провел две недели в усадьбе вдовы Грибоедова». Главное впечатление — Нина Александровна. Дни, проведенные рядом с нею, отныне для Льва Сергеевича «прекраснейшее для его жизни», она, Нина, — «очаровательная женщина», и он «опять собирается туда».
Светлым видением Нина Александровна входила в жизнь тех, с кем сводила ее судьба. На настороженном воинственном Кавказе не водилось людей сентиментальных — все военные, рубаки, понюхавшие пороху. Живя среди опасности и риска, они редко отдавали себя во власть настроения, но стоило привычной к сабле руке взять перо да вспомнить «невесту Севера», как все они уподоблялись влюбленным восторженным гимназистам.
«Видел ли я что-нибудь подобное?— писал о Нине Александровне тот самый Синявин, который некогда в паре с ней открывал бал. —Нет, в мире не может существовать такого совершенства; красота, сердце, чувства, неизъяснимая доброта! Как умна-то! Божусь, никто с ней не сравнится».
«Одно из прелестнейших созданий того времени, — писала об избраннице Александра Сергеевича Грибоедова современница. — Красавица собою, великолепно образованная, с редким умом, она, безусловно, завоевывала симпатии всех, кто только был с ней знаком. Все, кто только ее знал, люди самых различных слоев, понятий, мнений, сходятся на том, что это была идеальная женщина. Не было мало-мальски выдающегося поэта в Грузии, который бы не посвятил ей несколько стихотворений».
Возле Нины Грибоедовой всякому хотелось быть лучше, благороднее, умнее. Вот где находило подтверждение известное высказывание: «Мужчины пишут законы, женщины образуют нравы». Во всем, что сочинено в честь «невесты Севера» и в стихах, и в прозе, заметно одно: мужчины вспоминают чувство, которое женщины уже давно не вызывали, — благоговение! Они уподобляются жрецам в храме. Пылкие речи заменяются робкой молитвой. Они чувствуют себя во власти чего-то более высокого, нежели красота и пленяющая женственность.
«Улыбка Нины Александровны все ли так хороша, как благословение?.. При свидании скажите ей, — просит генерал Л.Л.Альбрандт приятеля, жителя Тифлиса, — что и здесь, за дальними горами, я поклоняюсь ей, как магометанин солнцу восходящему».
Что к этому прибавить?..
Люди не любят обременять себя зрелищем чужой печали, пусть даже потаенной. Она смущает, угнетает дух и настроение. К Нине же Александровне тянулись, общества ее искали — лучшее свидетельство тому, что она не производила впечатления человека, которому постыл мир и все сущее в нем. Никто не замечал в Грибоедовой ни малейшего желания из-за своего трагического прошлого оказаться в глазах других на особом счету. Вспоминали, что Нина Александровна «всегда охотно делила и понимала веселость других».
Приветливый взгляд Нины Александровны, ее общительность и, казалось, спокойное состояние духа вводили в заблуждение многих. И действительно: разве время не лечит? Искатели руки Нины Александровны не переводились в течение всей ее — увы! — недолгой жизни. Они не переставали надеяться, что в конце концов трагедия погибшей любви отойдет в прошлое и уступит место естественным стремлениям красивой женщины обрести семью, обожающего ее человека.
Среди поклонников Нины Александровны были люди очень достойные, доказавшие свою преданность. С каждым из них она была бы спокойна за свою судьбу. Но всякий раз она отказывала. И любящие ее не оскорблялись этим отказом, продолжали ждать, надеяться, снова предлагали руку и сердце и снова слышали ее тихое, твердое «нет».
Почему так? Какая в том справедливость, если одна погибшая жизнь хоронит заживо другую? Разве память об одном человеке так уж несовместима с привязанностью к другому? Да был бы доволен сам Грибоедов долей своей Нины, обрекшей себя на одиночество, на отказ от радостей материнства?..
А тоску — глубокую, непреходящую — она чувствовала. После смерти родителей образовавшаяся пустота мучила Нину Александровну. Недаром, когда ее невестка ожидала очередного ребенка, она буквально взмолилась:
— Вас окружают дети, а я совсем одна. Отдайте мне того, кто должен появиться на свет.
Давид Александрович обещал, что, если родится девочка, сестра возьмет ее и будет растить. Радости Нины Александровны не было предела: хоть одна молитва была услышана небом. Маленькая Катя родилась хилым, болезненным ребенком. «Мама Нина» самоотверженно выхаживала девочку. Кроватка Кати стояла рядом с кроватью Нины Александровны. Она не разлучалась с воспитанницей, та обожала ее, и слезы, которые не всегда удавалось спрятать вдове, были первыми Катиными огорчениями.
— Кто тебя обидел, тетя? Ну почему ты плачешь?
Нина Александровна брала девочку на руки, прижимала к себе:
— Я просто так, Катенька. Больше не буду. Посмотри, я уже улыбаюсь...
«Мама Нина», правда, отлучалась. Это происходило каждый день, и, чуть подросши, девочка уже знала, что тетя ходит на могилу. Иногда брала и ее.
Еще воспитанница Нины Александровны запомнила шкатулку, всегда стоявшую на столике в их с тетей спальне. Ей не раз приходилось видеть, как та открывала крышку, водила пальцами по темному дереву. Потом лицо тети становилось странным, словно она, сомкнув веки, что-то силилась вспомнить и не могла, — и это очень мучило ее. Потом она опускала голову на поднятую крышку, плечи ее начинали мелко-мелко дрожать.
...Воспитанница Грибоедовой, Екатерина Давидовна Астафьева, на склоне лет вспоминала: «В 1871-м мать моя передала мне тетину шкатулку, говоря: «Береги, она была очень ценной для тети твоей, в ней когда-то хранились бумаги Александра Сергеевича Грибоедова».
...Люди едва ли когда поймут, что хранящие верность не совершают никакого усилия над собой. Это нечто само собой разумеющееся. Их ноша легка. Нина Александровна удивилась бы, услышав, что ее жизнь называют подвигом любви. Если бы ей хотелось, она полюбила бы другого. Но это было невозможно. Грибоедов, мертвый, легко справлялся с соперниками. Он оставался самым лучшим, умным, красивым. Как это удается тем, кого давно нет на свете, почему их любят, а живых забывают, легко заменяют другими — загадка...
* * *
Осенью 1856 года в Москве состоялась коронация нового царя, Александра II. Екатерина Чавчавадзе-Дадиани, ставшая после смерти мужа правительницей Мингрелии, разумеется, должна была присутствовать на торжественной церемонии. В этой поездке ее сопровождала сестра, Нина Грибоедова, ей шел сорок пятый год. Краски молодости покинули лицо «мадонны Мурильо», но теперь, вопреки всему, что-то истинно божественное, отрешенное от суеты, мелочных ухищрений и забот стало проявляться в нем. На женщину, чей скромный наряд оживлялся лишь белым воротником, оглядывались, где бы Грибоедова ни появлялась. Шептали вслед: «Кто она?»Узнав, смотрели пристально и цепко, словно то было видение, которое появляется лишь раз в жизни, но потом, оставаясь недоступным забвению, светлым воспоминанием уходит в мемуары, в семейные предания.
Так было и тем вечером, когда Нина Александровна с сестрой появилась в Малом театре. Давали «Горе от ума». Актеры знали: в зале сидит вдова Грибоедова.
За кулисами чувствовалось волнение еще и потому, что спектакль был внеочередным, незапланированным. Дело в том, что в те дни, которые сестры предполагали еще быть в Москве, в афише Малого значились совсем другие спектакли. Нина Александровна, словно предчувствуя, что другого случая уже не представится, обратилась к поэтессе Евдокии Ростопчиной. Та была на короткой ноге с театральным начальством. Нельзя ли показать «Горе от ума»?
Ростопчина отозвалась с горячим сердцем, без промедления. «У меня к вам поручение, милостивый государь Алексей Николаевич, — писала она управляющему конторой театров Верстовскому. — Здесь теперь находится вдова Грибоедова и сестра ее, правительница Мингрелии. Они обе очень желают видеть на сцене «Горе от ума» и просят доставить им это наслаждение».

***
...Летом 1857 года в Тифлисе началась паника: из Персии пришла страшная гостья — холера. В Сионском соборе экзарх Грузии отслужил молебен, прося Всевышнего заступиться за несчастных людей. Смерть косила направо и налево. Молотки гробовщиков не умолкали даже по ночам, и казалось, скоро не останется живых, чтобы хоронить мертвых.
Люди богатые давно покинули город, оставив слуг сторожить добро. Знакомые и родные Нины Александровны, отправляясь в свои отдаленные имения, умоляли ее ехать вместе с ними. Она отказалась. Все, кто знал кроткую Нину, понимали — увещевания бесполезны. У нее один ответ: «В городе всего два врача да община сестер милосердия при русском госпитале. Я лишней у них не буду». И провожала, и махала уезжавшим вслед рукой.
...Она заразилась и знала, что умирает. Почти три десятилетия ее вдовства кончались вместе с жизнью. В последний миг забытье оставило ее, и склонившейся сиделке Нина Александровна сказала очень разборчиво, собрав последние силы:
— Меня... рядом с ним.
И ушла — с облегчением, быстро, словно торопясь на свидание, которое давно ей было обещано и так долго, так мучительно откладывалось.
Высоко над Тбилиси, в монастыре Святого Давида, что на горе Мтацминда, покоится их прах. Сюда, к увитой плющом нише с двумя могилами, приходит много людей. На одном из надгробий, обхватив распятие, рыдает коленопреклоненная женщина, отлитая из бронзы. Все свое великое и трепетное чувство вложила Нина в слова, выбитые на холодном и тяжелом черном камне могильной плиты:
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

Людмила Третьякова. "Красавицы не умирают..."

Надворный советник Овцын.

Admin — Wed, 28 Jan 2026 11:57:54 GMT

Народная диссертация о перемене правительства в империи нашей. (1798 год).

Эпоха Павла I (1796-1801) оставила большое количество сочинений современников и воспоминаний о правлении «гатчинского принца». В своем большинстве это — произведения, вышедшие из-под пера высших сановников и средней аристократии. Они содержат резкие характеристики режима, критику порядков, установленных в России в конце XVIII века.
Причиной тому — изменения в положении дворянского сословия. Произошла частичная отмена Жалованной грамоты дворянству 1785 г., и на аристократию вновь были наложены обязанности служить отечеству. Данное обстоятельство самым пагубным образом отразились на психологии вельмож, успевших вкусить «прелести» екатерининских «вольностей». Большинством знатных людей они были восприняты как возможность просто ничего не делать, вести паразитический образ жизни.
Карточные игры, балы, кутежи, мечтательные прогулки в парках и поместьях для многих стали символом обретенной свободы. Н. К. Шильдер приводит весьма показательное высказывание гвардейских офицеров о новых временах: «При императрице мы думали только о том, чтоб ездить в театры, в общества, ходили во фраках, а теперь с утра до вечера на полковом дворе, и учили нас всех, как рекрут» 1. Н. Я. Эйдельман весьма удачно охарактеризовал эту политику как «контрреволюцию до революции» — Павел стремился, может быть не всегда осознанно, предотвратить рост дворянских вольностей, в итоге приведших к восстанию на Сенатской площади. Поэтому император пытался лишить аристократию всех атрибутов свободы, опустить ее до положения зависимых сословий 2.
Известно о распространившемся в обществе серьезном недовольстве Павлом. Однако о причинах этого в мемуарах современников говорится либо общими фразами о несносной тирании, либо приводятся анекдоты о сумасбродствах государя. Для понимания истоков отрицательного отношения к Павлу необходимо конкретизировать, чем же именно император не угодил дворянской массе. Можно поставить вопрос и шире — как наиболее привилегированная и социально активная часть российского общества в конце XVIII в. трактовала свободу и общественные идеалы?
Данная тема представляет интерес для изучения истории ментальностей. Рассматривая идеологию русского антиправительственного движения, начиная от Радищева и декабристов, исследователи в основном опираются на источники, отражающие взгляды лидеров революционных демократов и представителей либеральных кругов. В гораздо меньшей степени изучен протест «человека массы» — обывателя, чьи социальные мечты были [79] далеки от высоких идеологических целей. Между тем, как показали события новой и особенно новейшей истории, именно поведение данной категории населения формировало облик многих социально-политических и культурных процессов и в России и в мире.
Мотивы действий «маленьких людей» лежали прежде всего на бытовом уровне и в сфере традиций, нравственных и психологических стереотипов. Сложность их реконструкции обусловлена состоянием источниковой базы. Как правило, представители этих слоев не сочиняли документов программного характера, не произносили речей и т. д. Материал для суждения об их взглядах содержат следственные дела неуголовного характера (политического или экономического). Одним из таких источников является документ — «Народная диссертация о перемене правительства в империи нашей», вышедший в 1798 г. из-под пера Александра Николаевича Овцына (1768—1813?), которого можно назвать «дворянским диссидентом» конца XVIII века.
Сама по себе фигура Овцына примечательна. С его именем связан ряд анекдотов павловского и александровского времени, что свидетельствует об определенной незаурядности этого человека. Самые ранние из них зафиксированы в воспоминаниях Я. П. Полонского о рассказах его дяди, А. Я. Кафтырева, и связаны с пребыванием будущего «диссидента» в Казани, в качестве племянника местного губернатора князя П. С. Мещерского (1713-1799). Здесь Овцын прославился как изощренный повеса. Исполняя должность адъютанта, он вместе с Мещерским ездил принимать парады. При этом он вымогал у офицеров угощение шампанским, а если те отказывали, сообщал слепому и глухому губернатору, что полки проходят плохо, и разъяренный князь начинал кричать: «Государи мои, глаз не видит, ухо не слышит, а знаю, что скверно, гадко, мерзко»! При подготовке приема в доме Мещерского Овцын умудрился посадить в чаши и соусники живых воробьев, и те в разгар трапезы разлетелись по залу, что вызвало очередную вспышку губернаторского гнева 3.
Подобные выходки племянника, наконец, всем надоели, и его определили на государственную службу. В 1798 г. кригс-цалмейстер Овцын был командирован администрацией г. Херсона в Волынскую губернию для сбора средств для армии. Он допустил растрату и боялся, что не сможет добыть требующуюся сумму. Недолго думая, чиновник украл из кассы остатки денег и решил бежать за границу. Помочь ему вызвался бывший советник упраздненной Брацлавской казенной палаты Военной экспедиции Петр Акинфиевич Тутолмин (1760—1798). Похищенные казенные средства предполагалось употребить на покупку паспортов.
Выправить документы взялся было дворянский маршал Дубенского повета Волынской губернии генерал-поручик граф Миочинский. Однако он донес на беглецов властям, и по приказу Волынского губернатора П. Е. Гревса 26 апреля 1798 г. Овцына задержали в Бердичеве; вскоре его судьбу разделил Тутолмин.
Арестованных отвезли в Петербург. Следствие вел сам обер-прокурор А. Б. Куракин. Ничего хорошего оно не сулило, и поэтому Тутолмин решил не дожидаться развязки. 10 марта 1798 г. он выбросился из окна и через пять дней умер в тюрьме 4. По Полонскому, именно Овцын подговорил его покончить с собой: сперва обещал, что «умрем вместе» и что выбросится следом, однако затем попытался извлечь выгоду из ситуации, попросился на аудиенцию к Павлу и патетически заявил: мой товарищ струсил и предпочел смерть, но я надеюсь на монаршую милость и всецело вверяю свою судьбу твоей власти 5.
Видимо, поведение Овцына в тюрьме действительно было в чем-то необычным, ибо породило и другой анекдот, записанный С. Н. Глинкой. Будто бы он потребовал личной аудиенции с императором, пообещав только там открыть «страшную тайну». Павел его принял, и Овцын, упав на одно колено, воскликнул: «Государь! Тебя не любят!». Павел же его поцеловал и ответил: «Мой друг! Ты сказал правду!» 6 Хотя здесь заметны следы позднего переосмысления образа Павла в духе [80] обличительной мемуарной литературы, примечательно, что героем легенды является именно Овцын.
3 июня неудачливому беглецу объявили приговор: его, «яко дезертира, изменника и нарушителя присяги, лишить чести, орденов и живота», бить кнутом, вырвать ноздри и сослать в Сибирь. Однако уже 10 июля Овцьш получил высочайшее помилование и был отослан в распоряжение ведомства А. Б. Куракина для определения в службу по юридической части 7. По свидетельству Полонского, Павел при этом напутствовал его словами:

«Смотри же, впредь не шали».
В 1800-1801 гг. надворный советник Овцын оказывается на должности прокурора Черноморского войска, где прославился конфликтом с генерал-лейтенантом И. Кираевым. Последний выгнал его с должности, поскольку, как написано в рапорте Кираева, «прокурор Овцын, будучи развратных правил человек, отставлен от службы без обнаружения оказанных им в черноморском войске редких преступлений перед законами, пред чинопочитанием и пред всяким благоустройством». При этом, видимо, подлинной подоплекой конфликта были все те же лихие выходки своенравного дворянина, а не какие-либо серьезные нарушения, так как Кираев не приводил в своих обвинениях ничего конкретного и только твердил, что «дерзкий и развратный тип» Овцын злостно «нарушал народное спокойствие» 8.
В 1802-1804 гг. наш герой сперва в чине надворного, а с 1804 г.— коллежского советника занимал пост прокурора Казанской губернии 9. Здесь, по свидетельству Полонского, он женился на дочери купца Мосолова и терроризировал новую родню требованием денег, широко используя шантаж впечатлительного главы семейства, который даже бежал из-за этого из города. В Казани Овцын будто бы вновь оказался под следствием о растрате, затем пробовал свои силы на государственном поприще: в 1805-1806 гг. он служил прокурором Римско-католической духовной коллегии 10 и якобы разрабатывал для Александра I проект управления иноземными религиями в России. Данный документ обнаружить не удалось, но 31 марта 1805 г. коллежский советник Овцын подал Александру! записку «Об устройстве Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, или Кабинета». Свой проект он расценил как «слабую жертву Божеству, не лестно мною чтимому», нацеленный на пользу «для блага общаго». Примечательно, что в дальнейшем его проект хранился в бумагах Комитета 6 декабря 1826 г. и оказал определенное влияние на реорганизацию Канцелярии при Николае I 11.
В 1805 г. Овцын, по Полонскому, уехал за границу, где с ним произошел очередной анекдот: он присвоил себе титул графа, вовсю кутил, но в Саксонию пожаловал Александр I, который, услышав о «веселом русском графе», поинтересовался личностью самозванца. Разгневанный, император будто бы лично увез его в Россию на козлах своей кареты, причем Овцын выговорил себе право всю дорогу «распевать русские песни». По словам Кафтырева, записанным Полонским, «трактирщик хотел было напомнить Овцыну о долге, но тот показал ему только кулак и уехал» 12.
В 1807-1810 гг. бывший диссидент являлся вице-губернатором Москвы, главой Московской казенной палаты, имел чин статского советника. Его кандидатура рассматривалась на пост петербургского губернатора. Однако раскованный характер Овцына и на этот раз привел к конфликту: в 1810 г. он поссорился с главнокомандующим и управляющим по гражданской части Московской губернии, членом Государственного совета генерал-фельдмаршалом И. В. Гудовичем. Соперник оказался вице-губернатору не по зубам, и по доносу Гудовича Овцына сместили со всех постов и подвергли опале 13.
Последним штрихом к мифическому портрету Овцына как «шалуна» является приводимый Полонским указ, будто бы теперь он должен был каждый раз при приближении государя к Москве или Петербургу в 24 часа оттуда выезжать, как смутьян и возмутитель общественного спокойствия. В 1813 г. бывший диссидент якобы поступил майором в гусарский полк и умер в заграничном походе от горячки. Подтверждения этому также [81] найти не удалось. Возможно, с нашим героем был отождествлен Арсений Степанович Овцын, служивший с 1793 по 1816 г. в Сумском гусарском полку (с 1807 г. в чине майора), участник Бородинского сражения, кавалер ордена Св. Владимира 4-й степени «с бантом». Сведений об Александре Николаевиче Овцыне, гусарском майоре, в архиве не обнаружено 14.
В 1798 г., в тюремном заключении, Овцын сочинил документ под названием: «Народная диссертация о перемене правительства в империи нашей». Ценность данного памятника в том, что он отражает психологию и взгляды «маленького человека» конца XVIII в., его стремление, по выражению современников, гарантировать «свободную и безнравственную жизнь времен Екатерины» 15. Перед нами рядовой дворянин, озабоченный прежде всего житейскими проблемами: собственным физическим несовершенством («гнусная фигура»), неудачной женитьбой (в которой, конечно, виноваты порочные нравы родного отечества), мнением дворянского света, развлечениями (карточные игры), поиском способов повысить свой общественный статус и т. д.
Однако Овцын (видимо, в силу своего «лихого» характера) — «мыслящий обыватель». Его сочинение — своего рода манифест мелкого дворянского чиновничества, отстаивавшего право на паразитический modus vivendi. В нем отразился комплекс ценностей данного социального слоя: большой гонор и эпатаж (уверенность в том, что легко стал бы фельдмаршалом по своим способностям, но вновь виновато не ценящее таланты отечество), претензия на всезнайство (Овцын «разбирается» во всем — от экономики до благоустройства жизни армии и решения польского национального вопроса), понимание себя как пламенного борца с тиранией (что выражается в «шалости» — нежелании служить государству). Его идеалами являются: устроенная бытовая и светская жизнь, свобода взяточничества как способа обогащения и признака предпринимательских способностей человека, любовь к кутежам и карточным играм, преклонение перед Западом, где только и могут найти себе достойное применение подобные свободолюбивые «шалуны» (термин документа).
Примечательны и претензии, предъявляемые Овцыным властям и обществу. Вышеперечисленные качества, на его взгляд, являют собой «облик подлинного русского патриота». Профессиональные кутилы, игроки в карты, судьи-взяточники и выгнанные из армии за различные провинности офицеры под его пером оказываются «слугами Отечеству». Мероприятия Павла, с его точки зрения, прежде всего непатриотичны — например, государь зря взяточников карает, «ибо кто умеет брать, тот втрое умеет работать». Если так продолжится — храбрость россиян превратится в робость, виноват же во всем народ, который не хочет протестовать против деспотизма, а держится «за броню», то есть предпочитает плохую, но стабильность.
Выход из ситуации, предлагаемый Овцыным, не отличается особой оригинальностью. Для людей, задавленных российским деспотизмом, с его точки зрения, путь один — эмиграция, перед мысленным взором автора совершается насильственный прорыв через границу огромной массы обиженных («до миллиона») в свободную Европу. Овцын убежден, что стать подлинными французами можно, лишь выкинув «из головы страх подданного России». Альтернативой этому для русских является только воровство, так как «иного нет способу жить».
Однако критика существующих порядков у дворянина-диссидента любопытным образом сочетается с надеждой, что власти услышат его рекомендации и еще можно что-то исправить. Впрочем, возможно, что эта тональность была порождена надеждами Овцына на смягчение условий его заточения, и он заискивал перед своими тюремщиками.
Так или иначе, Овцын выдвигает в качестве ориентира переустройства российского общества Французскую республику (хотя при этом адресует свое сочинение императору Павлу I!). Правда, он опасается собственно революции, ибо «народ глупый» и будет бить не тех, кого надо, а именно — пострадает дворянство, которое и так «уже никуда не годное творение» [82] из-за реформ Павла. Поэтому ее необходимо избежать путем изменения политического и экономического курса.
Реформатор рекомендует заимствование европейских (конкретно— французских) юридических порядков, от процессуальных норм до брачных контрактов, развитие предпринимательства, финансовую реформу, преобразование системы винных откупов, отмену ограничений передвижения без паспорта, ослабление армейской дисциплины. Овцын дает разностороннюю характеристику положения дел в недавно присоединенных польских землях и предлагает для них ряд экономических преобразований, при этом самоуверенно выступает как «специалист» в фабричном и предпринимательском деле.
Публикуемый документ мало известен. Имя Овцына даже не упоминается в работах, посвященных политическим и духовным процессам в русском обществе конца XVIII века 16. Небольшое описание его сочинения содержится в статье В. З. Джинчарадзе, посвященной обзору документов фонда Тайной канцелярии 17. Однако автор трактует личность диссидентствующего «шалуна» как пламенного революционера и пропагандиста просветительских идей. Достаточно прочесть текст «Народной диссертации», чтобы убедиться в необъективности такой формулировки.
Следственное дело, хранящееся в фонде Тайной экспедиции (Российский государственный архив древних актов, ф. 7 (разряд VII), оп. 2, д. 3283), содержит материалы разбирательства, из которых публикуются извлечения: запись воображаемого диалога с покойным Тутолминым (л. 159об. — 161 об) и полный текст «Народной диссертации». Он печатается по писарской беловой копии (л. 170—185), на которой рукой Овцына сделано несколько исправлений и помет. Им собственноручно написан черновой вариант сочинения (л. 205—224об.), содержащий многочисленные исправления, учтенные в чистовике (в основном это правка стилистического и грамматического характера, принципиальных разночтений нет).
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что большинство помарок приходится на фрагменты сочинения, связанные с внутренними российскими проблемами и особенно — с обращением Овцына к властям предержащим. Гораздо увереннее, судя по черновику, он чувствовал себя при описании порядков в Польше и рассуждениях на экономические темы.
Публикация и коментарии подготовлены А. И. Филюшкиным. Ценные консультации и помощь в подготовке текста оказали автору В. М. Абакумов, А. О. Амелькин, Т. Ю. Бурмистрова, М. Д. Долбилов, Н. В. Самовер, М. В. Трегуб.

А. И. Филюшкин — российский историк, специалист по истории России, Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, Ливонского ордена в XV—XVII веках. Доктор исторических наук (2007), профессор (на должности с 2013 года).

1. ШИЛЬДЕР Н. К. Император Павел Первый. СПб. 1901, с. 292.
2. ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Грань веков. В кн.: В борьбе за власть. М. 1988, с. 412.
3. ПОЛОНСКИЙ Я. П. Мой дядя и кое-что из его рассказов.— Русский архив, 1876, кн. 1, вып. 1, с. 75-77.
4. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 7, on. 2, д. 3283, л. 115об.
5. ПОЛОНСКИЙ Я. П. Ук. соч., с. 76.
6. Цит. по: НЕВСКИЙ А. Старый анекдот. — Родина, 1990, № 7, с. 25.
7. РГАДА, ф. 7, on. 2, д. 3283, л. 143, 144.
8. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1374, on. 3, д. 2316; on. 4, д. 374, л. 2, 2об., 12.
9. Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве на лето от Рождества Христова 1802. СПб. 1802, с. 294; то же на лето... 1803. СПб. 1803, с. 343; то же на лето... 1804. СПб. 1804. Раздел «Роспись чиновным особам, в губерниях обретающимся», с. 85.
10. Месяцеслов с росписью чиновных особ, или общий штат Российской империи на лето от Рождества Христова 1805. СПб. 1805, с. 266; то же на... 1806. СПб. 1806, с. 458.
11. РГИА, ф. 1167, oп. 1, д. 27, л. 1-11.
12. ПОЛОНСКИЙ Я. П. Ук. соч., с. 76.
13. Месяцеслов... на лето... 1807. Ч. 2, СПб. 1807, с. 16; то же на... 1809. Ч. 2. СПб. 1809, с. 15; то же на... 1810. Ч. 2. СПб. 1810, с. 15; ПОЛОНСКИЙ Я. П. Ук. соч., с. 76.
14. ПОЛОНСКИЙ Я. П. Ук. соч., с. 76; Российский государственный военно-исторический архив, ф. 489, on. 1, д. 2319, л. 10об.— 11; д. 2320, л. 6об.-7; ф. 29, on. 1/153-г., св. 20, д. 13, л.329об.—330.
15. Политическая жизнь в России М.А. Фонвизина. В кн.: Библиотека декабристов. Вып. 4. Б. м. 1907, с.50.
16. БЕЛИКА., КОНОНОВ Ю. Новый документ по истории русской общественной мысли конца XVIII века.— Вопросы истории, 1948, № 4, с. 100—105; ГВИНЧИДЗЕ О. Братья Грузиновы. Тбилиси. 1965; ГЕРНЕТМ. Политический сыск в России в годы Французской революции. — Советская юстиция, 1939, № 15/16, с. 29; ДЖЕДЖУЛА К. Е. Россия и Великая Французская революция конца XVIII в. Киев. 1972; ДЖИНЧАРАДЗЕ В.З. Военно-судное дело гвардии полковника Евграфа Осиповича Грузинова (1800 г). — Ученые записки Новгородского пед. ин-та, 1956, т. 1, вып. 1, с. 119—132; СНЫТКО Т. Г. Новые материалы по истории общественного движения конца XVIII века.— Вопросы истории, 1952, № 9, с. 111-122; ШТРАНГЕМ.М. Русское общество и Французская революция 1789-1794 гг. М. 1956; его же. Демократическая интеллигенция России в XVIII веке. М. 1965.
17. ДЖИНЧАРАДЗЕ В. З. Из истории Тайной экспедиции при Сенате (1762—1801 гг.).— Ученые записки Новгородского пед. ин-та, 1956, т. 1, вып. 2, с. 104.
Текст воспроизведен по изданию: Овцын А. Н. Народная диссертация о перемене правительства в империи нашей (1798 год) // Вопросы истории, № 11-12. 2000

Источник

Пьер Огустен Бомарше

Admin — Sat, 24 Jan 2026 20:27:11 GMT

24 января 1732 года родился Пьер Огустен Бомарше (Пьер-Огюстен Карон).

Он прожил жизнь, наполненную приключениями, славой, богатством, властью. Он был часовщиком, придворным, арестантом, писателем, шпионом, революционером. Этот человек воплотил в себе всю эпоху Просвещения — от надежд до разочарования.
Бомарше — это характер веселый, активный, искрящийся. Талант приносит ему богатство, а упорство — славу. Он терпит поражение, но с блеском превращает его в победу. Опасные приключения возвращают ему деньги и влияние, и каждый этап своей жизни он освещает пером.
Пьер Огюстен Карон родился в 1732 г., 24 января, в семье часовщика, и этот факт, казалось, определил его дальнейшую жизнь. Тем более, что юноша проявил настоящий талант: изобрел приспособление, позволившее делать часы миниатюрными, которое используется до сих пор. Его часики-кольца стали фирменным изделием, принесшим немалые деньги. Но о своем праве на это изобретение заявил швейцарский часовщик, и тогда Карон решил спор весьма оригинально: обратился с ярким посланием, но не в суд, а в академию наук. Опираясь на логику и прекрасный стиль, он доказал свой приоритет. Так проявился его талант литератора, к которому добавился еще и музыкальный: Карон недурно играл на флейте и арфе. Честолюбие молодого образованного человека соответствовало его достижениям.
Герой-скандалист
Карон мечтает войти в высший свет на правах равного. Его часики украшают пальцы многих дам и кавалеров, он представлен королю Людовику XV, но это все не то. Карон решается на шаг, который должен помочь достижению цели, — заключает фиктивный брак. Это мадам де Бомарше. Она вдова, старше его, достаточно состоятельна. Карон к этому времени тоже вдовец, а его деньги увеличивают их состояние. Но фиктивная любовь становится настоящей, а на общие деньги новоявленный дворянин де Бомарше купил пост контролера королевской кладовой. Это означало, что, роскошно разодетый, он поддерживал блюдо, на котором королю подавали еду, и даже был удостоен чести ставить его перед королем. Сбылась мечта: он вошел в мир, о котором так грезил, и с головой окунулся в новую жизнь. Позднее о нем говорили, что де Бомарше «любил все — славу, деньги, философию, удовольствие, а больше всего шум». Королю нравится иногда послушать весельчака Бомарше, а наследный принц (дофин) с некоторым удивлением замечает, что во всем государстве Бомарше — единственный человек, который не боится сказать правду в глаза, причем не делая из этого скандала. Его назначают учителем музыки, обучающем игре на арфе четырех дам, незаконнорожденных дочерей Людовика XV. Бывший плебей становится влиятельной особой, с которой раскланиваются вельможи в аллеях Версальского парка. Разумеется, он включается в дворцовые интриги.
Бомарше примыкает к таким же людям, как и он, не имевшим дворянского происхождения и добившимся всего благодаря уму и ловкости. Вся Франция знает маркизу де Помпадур, главную фаворитку короля, чье влияние огромно. Она — урожденная Пуассон, ее отец — служащий банкира Дюверне, который является также графом дю Ферьером и сеньором де Плезаном, государственным советником короля и хранителем его казны. Он такого же незнатного происхождения, что и Бомарше и Помпадур, сын хозяина постоялого двора в Альпах. Свое богатство Дюверне сколотил во времена регента Филиппа Орлеанского, а во времена Людовика XV благодаря Помпадур достиг фантастического богатства. Его частным агентом и становится Бомарше. Но близость к власти не только дает преимущество, но и таит в себе угрозу.
Семилетняя война стоила Франции миллиона солдат, 2,5 миллиарда франков и территориальных потерь. Дюверне тоже много потерял. Когда 17 июля 1770 г. 86-летний банкир умер, его имущество оценили в 1,5 миллиона ливров, что изумило многих, прежде всего наследников, надеявшихся как минимум на сумму в десять раз больше. Его внучатый племянник граф де ла Блаш, естественно, был очень недоволен и потому категорически отверг требования Бомарше оплатить долговое обязательство в 15 тысяч ливров, выданное тому Дюверне. Он объявил обязательство подлогом, а в ответ на резкие высказывания Бомарше добился наложения ареста на его имущество. Бомарше не собирался отступать, ведь сумма была для него значительная, и подал в суд. Но тут пришла новая беда.
Нравы двора были весьма свободные, любовные приключения служили одним из основных источников новостей. Особенно любили при дворце обсуждать скандалы. Так герцог де Шон узнал, что у его любовницы есть еще один поклонник. Это был Бомарше, ставший к этому времени вдовцом. По правилам такой конфликт должна была решить дуэль, но не между дворянином и плебеем. Герцог ворвался в дом Бомарше и устроил там грандиозный переполох. Вызванные полицейские не решились действовать против столь важной персоны, и тогда Бомарше восстановил порядок сам — выставив герцога при помощи обыкновенного пинка. За подобное оскорбление дворянина по приказу короля Бомарше отправили в «прекрасный замок, с тройными дверями и решетками на окнах» — тюрьму.
Чтобы окончательно уничтожить врага, граф де ла Блаш договорился с газетчиком Маренном. И тот стал пересказывать сфабрикованные письма, в которых Бомарше изображался как совратитель, убийца трех жен (хотя был женат лишь дважды), аферист и прочее. Причину ареста знали немногие, король запретил касаться этого вопроса, дабы не компрометировать герцога и пэра Франции. Казалось, дело Бомарше проиграно…
Но не зря он говорил: «Когда моя голова полна дел — к черту занятия литературой, но если дела кончены, рука тянется к перу и бумаге, и я охотно болтаю чепуху». Чтобы расправиться со сплетниками, Бомарше пришлось объединить литературу и дела.
Вначале Бомарше решил идти знакомым путем: дать взятку судье, передав тому через его жену 100 луидоров и часы с бриллиантами. Госпожа Гезман принимая «дар» заявила: «Невозможно жить прилично на то, что мы получаем, но мы умеем ощипать курицу так, что она у нас и не пикнет». Позднее госпожа судейша потребовала еще 15 луидоров для секретаря. Однако судья Гезман, поразмыслив, решил стать на сторону более сильного: Бомарше обвинили в подлоге и попытке подкупа. За это его наказали: предали моральному осуждению, лишили подданства и гражданских прав. Естественно, негласно взятка была возвращена, за исключением 15 луидоров, и тогда Бомарше решил сам подать в суд. Этот суд стал началом грандиозного скандала.
Все детали процесса Бомарше освещал в «Мемуарах», поразительном документе: с одной стороны, юридической апелляции, с другой — политическом памфлете на нравы эпохи. Не имея шансов добиться справедливости в зале суда, Бомарше применил оружие, ранее невиданное: обращение к общественному мнению. Мемуары выходили в течение 1773 — 1774 гг., их читали во Франции, а затем и в других странах Европы. Причем там не было ни одного слова лжи, ведь это был юридический документ, и в то же время он читался как литературное произведение. В образе судьи, его супруги и других своих врагов Бомарше отобразил все нравы эпохи. Сам король вместе с новой фавориткой Дюбари, сменившей умершую Помпадур, читал эти «Мемуары». Судья — сухой педант, отец незаконнорожденного сына, отказался ради собственного спасения от жены. Госпожа Гезман, глупая и ограниченная, весь процесс вела себя по принципу «сам дурак!», но Бомарше ни в коем случае не стремился оскорбить ее, он не хотел потерять симпатии женщин. После допроса, когда госпожа Гезман окончательно запуталась, Бомарше прямо, но своеобразно обвинил ее в клевете: «Как она могла сказать, что ей тридцать лет, когда на вид ей не дашь больше восемнадцати?» Женщина, за минуту до этого метавшая громы и молнии, милостиво улыбнулась и по окончании заседания попросила Бомарше проводить ее до кареты. Хотя и назвала его при этом человеком «себе на уме».
Процесс закончился странно. Гезмана выслали из Парижа. Бомарше вновь подвергли моральному осуждению, но в тот же день в его доме побывали с визитами все известные люди города, а принц королевской крови дал в его честь обед. Эгоистичный монарх, казалось, с удовольствием наблюдал, как его монархия катится под откос. Тем не менее вежливо, но твердо Бомарше было сказано, что, несмотря на полученное удовольствие, его величество не желает более появления чего-то подобного «Мемуарам».
Шпион и революционер
Бомарше нужно было думать о дальнейшей жизни. Правда, король не оставил своего любимца без внимания. Ему предложили место в «секрете короля» (разведке). Первые же поручения были как раз в духе Бомарше.
В Лондоне собралось немало эмигрантов, по тем или иным причинам вступивших в конфликт с короной. Они вовсю пользовались свободой прессы, критикуя короля. Один из них, Тевено де Моранд, подготовил книгу, в которой описывались похождения мадам Дюбари и нравы двора. Попытка похитить шантажиста закончилась неудачей, покушавшихся искупали в Темзе. Тогда для переговоров прибыл некий шевалье де Ронак. Этот псевдоним был анаграммой фамилии Карон. Как заявил Бомарше, после изобретения денежных знаков все проблемы стали решаемы. Переговоры были трудными, стороны с яростью торговались. Моранд получил 32 тысячи ливров и пенсию в 4 тысячи, после чего в присутствии Бомарше уничтожил все экземпляры книги. Более того, Бомарше завербовал Моранда как агента.
Шевалье д,Эон стал еще одним «клиентом» новоявленного разведчика. С ним было труднее, он имел документы более опасные, был любимцем англичан и популярной личностью, известной также тем, что переодевался в женщину. Деньги и здесь решили проблему, но взамен шевалье пришлось взять на себя обязательство носить женское платье до конца дней. В своих письмах Бомарше пишет о нем не иначе, как о женщине, точно так же к д,Эону обращаются и другие лица, что до сих пор вызывает споры о том, какого пола был этот человек. В отместку шевалье стал ухаживать за Бомарше, выводя того из себя. Тем не менее они подружились.
В это время умер Людовик XV. Людовик XVI поручил завершить все дела. Бомарше пришлось поездить по Европе, гоняясь за новым шантажистом, его даже приняла австрийская императрица Мария-Терезия, но ее канцлер Кауниц арестовал его за инсценировку нападения разбойников под Нюрнбергом с целью подставить шантажиста. А в итоге за выполненную работу Бомарше вернули гражданство и права.
23 февраля 1775 г. на сцене «Комеди Франсез» состоялась премьера «Севильского цирюльника». Фигаро — это и есть сам Бомарше, ловкий, умный, помогающий своим знатным хозяевам. Комедия была сочетанием прекрасных диалогов и политических идей XVIII века.
Поправились и денежные дела. Бомарше при поддержке короны организовал поставку вооружения в США, восставшие против Англии.
Разочарование
Подлинными вождями Просвещения принято считать Вольтера, Руссо, Дидро, но Бомарше помог сделать их идеи общедоступными, показать, как они действуют на практике. Он, Фигаро, полный сил, надеющийся только на себя, добивается всего в жизни, и это справедливо. Жизнь Бомарше была иллюстрацией передовых взглядов. Американская революция, с одной стороны, стала удобным поводом ослабить врага — Англию, с другой — была воплощением надежд на перемены в самой Франции. В 1785 г. Бомарше пишет «Женитьбу Фигаро». Если раньше его герой помогал своим хозяевам, то теперь он им противостоит и побеждает. Людовик XVI, начавший с реформ, потом отказался от них, вызвав разочарование. «Мне придется сначала разрушить Бастилию, прежде чем разрешить эту пьесу», — сказал король после прочтения. Но пьесу поставила его жена — Мария-Антуанетта.
Революция началась в 1789 г. с разрушения Бастилии. Как ни странно, Бомарше не нашел себя в новом мире. Вначале он успешно проворачивал операции с оружием, но происходившие перемены вызвали у него тревогу. В 1792 г. он написал третью пьесу с теми же героями, но это уже была не комедия, а драма. Его Фигаро считает, что цели достигнуты, сословия уничтожены, права всех равны. Он не хочет гибели тех людей, которые ему дороги.
Но революция шла своим путем. Бомарше пришлось посидеть в тюрьме, он пережил якобинский террор, познал власть «жирных котов» Директории и умер в 1799 г. — уже при Наполеоне.
Он взял от жизни все, сумев при этом сохранить себя.

Безумный День, Или Женитьба Фигаро. (Театр сатиры, 1974)

Пионер-герой Леонид Голиков.

Admin — Sat, 24 Jan 2026 17:54:03 GMT

24 января 1943 года в селе Острая Лука Псковской области в бою погиб пионер-герой Леонид Голиков (17 июня 1926, Лукино, Старорусский уезд, Новгородская губерния, СССР — 24 января 1943, Острая Лука, Псковская область, СССР)
В составе 4-й Ленинградской партизанской бригады принял участие в 27 боевых операциях, записав на свой счёт несколько десятков уничтоженных гитлеровцев, 10 уничтоженных машин с боеприпасами, более десятка взорванных мостов и т.д.
Первую свою награду, медаль «За отвагу», Леня Голиков получил уже в июле 1942 года. Все, кто знал Лёню в бытность его партизаном, отмечали его смелость и мужество.
Однажды, возвращаясь из разведки, Лёня вышел на окраину деревеньки, где обнаружил пятерых немцев, мародёрствовавших на пасеке. Гитлеровцы были настолько увлечены добычей мёда и отмахиванием от пчёл, что оружие отложили в сторону. Этим и воспользовался разведчик, уничтожив троих немцев. Оставшиеся двое сбежали.
Одна из самых ярких операций Лёни произошла 13 августа 1942 года, когда на шоссе «Луга – Псков» партизаны атаковали машину, в которой находился немецкий генерал-майор инженерных войск Рихард фон Виртц.
Гитлеровцы оказали яростное сопротивление, но Лёня, добравшись до машины, вместе с напарником захватил чемодан с ценными документами.
Нужно сказать, что в классических рассказах о Лёне Голикове часто утверждалось, что нападение на генеральскую машину он совершил едва ли не в одиночку. Это не так. Но то, что главная заслуга в добыче документов принадлежит ему — несомненно.
Документы переправили советскому командованию, а самого Лёню представили к званию Героя Советского Союза. Однако документы, видимо, оказались не столь значимыми — в ноябре 1942 года Лёня за этот подвиг был награждён орденом Красного Знамени. Увы, партизанская биография, как и жизнь Лёни, получилась недолгой. В декабре 1942 года гитлеровцы начали масштабную антипартизанскую операцию, преследуя отряд, в котором воевал Лёня Голиков. Оторваться от противника не получалось. 24 января 1943 года, группа партизан в составе чуть более 20 человек вышла к деревне Острая Лука. Немцев в населённом пункте не было, и измотанные люди остановились на отдых в трёх домах. Спустя некоторое время деревню окружил отряд карателей в количестве 150 человек, составленных из местных предателей и литовских националистов. Партизаны, которых застали врасплох, тем не менее, вступили в бой.
Вырваться из окружения смогли лишь несколько человек, позднее и сообщившие в штаб о гибели отряда. Лёня Голиков, как и большинство его товарищей, погиб в бою в Острой Луке.
Органы НКВД и советской контрразведки в годы войны вели тщательное следствие с целью установить причины гибели тех или иных партизанских соединений. Так было и в этом случае.
Благодаря показаниям жителей деревни, полученным после освобождения из-под оккупации, а также показаниям выживших партизан, было установлено, что Лёня Голиков и его товарищи пали жертвами предательства.
Некто Степанов, житель одного из домов, где остановились партизаны, донёс о них старосте Пыхову, который и известил о партизанах карателей, отряд которых находился в деревне Крутец. Пыхов за оказанные услуги получил от гитлеровцев щедрое вознаграждение. Однако при отступлении хозяева пособника с собой не взяли. В начале 1944 года он был арестован органами советской контрразведки, был осуждён как изменник Родины и расстрелян в апреле 1944 года.

Второй предатель, Степанов, который, кстати говоря, был всего на год старше Лёни Голикова, проявил большую изворотливость – в начале 1944 года, когда стало ясно, что война клонится к поражению фашистов, ушёл в партизаны, откуда попал в состав регулярной Советской Армии. В этом качестве он даже успел заслужить награды и вернуться домой героем, однако осенью 1948 года возмездие настигло Степанова — он был арестован и за предательство осуждён на 25 лет заключения с лишением государственных наград. В марте 1944 года начальник Ленинградского штаба партизанского движения, член Военного совета Ленинградского фронта Никитин подписал новую характеристику на представление Лёни Голикова к званию Героя Советского Союза. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 апреля 1944 года за образцовое выполнение заданий командования и проявленные мужество и героизм в боях с немецко-фашистскими захватчиками Голикову Леониду Александровичу присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).
Итак, никаких сомнений в героизме Леонида Голикова нет и быть не может, награды его вполне справедливы и заслужены.
Но каким же образом Леонид Голиков, который, кстати, всего на девять дней младше легендарного героя-комсомольца из «Молодой гвардии» Олега Кошевого, стал «пионером-героем Лёней Голиковым».
Как ни странно, первые материалы о подвигах Леонида Голикова говорили о нём как о комсомольце.
Всё изменила книга писателя Юрия Королькова «Партизан Лёня Голиков», вышедшая в начале 1950-х годов. Писатель, прошедший войну в качестве фронтового корреспондента, рассказывая о реальных подвигах Леонида Голикова, снизил его возраст буквально на пару лет. И из 16-летнего героического комсомольца получился 14-летний героический пионер.

Михаил Ромм. Исповедь режиссера.

Admin — Sat, 24 Jan 2026 15:31:45 GMT

24 января 1901 года родился Михаил Ромм (24 января 1901— 1 ноября 1971).
Михаил Ромм известен не только своими киноработами, но и как блестящий педагог, воспитавший целую плеяду прекрасных режиссеров. Среди его учеников: Григорий Чухрай, Василий Шукшин, Александр Митта, Андрей Тарковский, Никита Михалков, Сергей Соловьев, Андрей Кончаловский, Андрей Смирнов...
В 1930 году Ромм дебютировал в кино как соавтор сценария фильма «Реванш». В 1931 году режиссер Александр Мачерет пригласил его ассистентом на фильм «Дела и люди», а в 1933 году Михаилу Ильичу была поручена первая самостоятельная работа — немой фильм «Пышка» по произведению Ги де Мопассана. Потом были «Ленин в Октябре», «Мечта», «Убийство на улице Данте», «Девять дней одного года», «Обыкновенный фашизм»...

На фото: Михаил Ромм и актрисы Евгения Кузьмина и Фаина Раневская на съёмочной площадке фильма «Мечта»

Иду длинным, бесконечным коридором на киностудии "Мосфильм", открываю дверь комнаты и сразу, с полуфразы, слышу голос, знакомый по фильму "Обыкновенный фашизм":
- ...парижским "Мулен Руж". Танцуют не женщины, а половые признаки.
Михаил Ильич Ромм сидит в окружении студийного народа - помрежи, ассистенты, редакторы - и рассказывает что-то чрезвычайно увлекательное. Меня представляют мэтру, и я ещё не знаю, что следующие месяц-полтора буду полноправным участником этих посиделок: Ромм травит свои байки, а "молодёжь" в возрасте от двадцати до сорока - слушает.
Кажется, мэтр знает всё. Кроме, конечно, будущего. Я приглашён консультантом по архивам на документальную картину "Первые страницы", которая - увы! - окажется последней завершенной лентой режиссёра. И уж вовсе трудно себе представить, что лет через десять именно мне придётся составлять комментарий к академическому трёхтомнику сочинений покойного Михаила Ильича.
А Ромм между тем, наскоро для знакомства пожав мне руку, продолжает "травить" - что-то о растленной буржуазной рекламе:
- Там не талант требуется, а грубая доходчивость. Например, как нефтяная компания "Эссо" навязывает своё топливо? Висит яркий плакат со страшным оскаленным тигром. И текст: "Заливая бензин "Эссо", вы сажаете в свой бак тигра. - Глупость-то очевидная. Тигр - зверь не тягловый. Но броско, парадоксально. Покупают...
Фильм "Первые страницы" делается неспешно, неутомительно. Кажется, серьёзно "пашут" только ученики - Костя Осин и Серёжа Линков. А Михаил Ильич проходится рукою мастера. Однако ж картина посвящена злободневной на тот момент теме - как в раннем советском искусстве создавался образ Ленина. Зато сюжеты из истории Гражданской войны и двадцатых годов подвигают режиссёра на бесконечные воспоминания - те же "байки" о знаменитых людях, о замечательных случаях.

Оказывается, молоденький Миша Ромм во время Гражданской войны был в чине, соответствующем генеральскому. Потом, уже в мирные годы, каждая следующая военкоматская переаттестация понижала его в звании - пока не стал он числиться среди нормального среднего комсостава. О том, чем он занимался после 1917 года, режиссёр вспоминать не любил, хотя упоминал вскользь: руководил продотрядами, вытряхивал хлеб у кулаков в разных губерниях.
Тут я соображаю: вот, значит, на чём основан знаменитый эпизод из роммовского фильма "Ленин в 1918 году" - беседа вождя с кулаком. Крестьянин в потрясающем исполнении Николая Плотникова объясняет Ленину-Щукину, что нельзя, мол, мужика топтать. На нём всё держится. Деревня без города худо-бедно проживёт, а вот город без деревни, без хлебушка-то - как?

Это генерал от продразвёрстки, конечно, вынес из бесед с обиженными крестьянами в каком-нибудь вечно незабываемом девятнадцатом году.
Как-то, набравшись храбрости, я спросил Ромма:
- Михаил Ильич, а сами-то вы Ленина видели?
- Видел однажды. Я в начале двадцатых в Москве бедствовал, перебивался случайными заработками. Как-то торговал книгами с лотка в кинотеатре на Таганке. А в зале - митинг. Ну, вот, Ленин перед выступлением и остановился возле моего лотка. Взял какой-то том в руки и спрашивает: "Это что за книга?". Я говорю: "Не знаю". А он: "Стыдно, милостивый государь. Что же это вы: не знаете, чем торгуете?". И ушел.
Ещё запомнился мне монолог Ромма о том, как на съёмки картины "Ленин в Октябре" пригласили известного коминтерновца Дмитрия Мануильского. Он, говорят, талантливо, совершенно неотличимо от оригинала имитировал голос Ильича. Вот он-то, Мануильский, и ставил актёру Щукину знаменитую ленинскую картавость. Заодно Мануильский рассказывал, какие весёленькие розыгрыши происходили в Кремле. Например, нарком просвещения товарищ Луначарский мирно подрёмывает в кабинете, и вдруг из коридора раздаётся громкий раздраженный голос Ленина:
- Ну нет! На этот раз такое безобразие Луначарскому с рук не сойдёт! Да его расстрелять мало!
Луначарский вздрагивает, выбегает в коридор и испуганно лепечет:
- Что? Что такое, Владимир Ильич? В чём дело?
В коридоре никакого, конечно, Ленина нет, а вокруг Мануильского умирает со смеху большая ватага наркомов.

Рассказывая свои истории, Ромм не лицедействовал, не пытался перевоплощаться в героев. Но в его голосе, мимике и жестах всё-таки возникал какой-то странный, условный, но всё-таки достоверный театр одного актёра. Мэтр чуть склонял голову, чуть протягивал руку с нервными длинными пальцами, и вы просто физически ощущали крестьянскую рассудительность мужика или интеллигентный испуг Луначарского. О выразительности роммовских пальцев можно было бы написать целый искусствоведческий трактат.
В двадцатые годы наш маэстро был ваятелем, учился в скульптурной мастерской знаменитой Анны Семёновны Голубкиной. Так и вижу: сильные, эластичные пальцы Михаила Ильича погружаются в мокрую глину, и под ними возникает "масочка" - тонкий, выразительный портрет человека. Сам Ромм вспоминал о своём ваянии редко. И обычно иронически. Например, рассказывал, как ему задали слепить гигантскую скульптуру рабочего для сельскохозяйственной выставки 1923 года в Москве. Он тогда сильно нахулиганил - придал обобщённому героическому пролетарию черты своего собственного лица. Принимающая комиссия с ужасом обнаружила у символической фигуры капризно скривленные губы и длинный семитский нос. Некомпетентная комиссия велела нос всё-таки подкоротить.
- На сколько? - спросил Ромм.
- Ну, не знаем. Сантиметра на три.
Нос Ромм подкоротил, но в масштабах гигантской скульптуры эти три сантиметра оказались совершенно незаметными.
В жизни крупного мастера ничто не проходит бесследно. Рука бывшего скульптора хорошо видна в композиции фильма "Обыкновенный фашизм". Ещё со времен Родена - а может, и раньше - известен парадокс скульптурного творчества: берется каменная глыба, отсекается всё лишнее. Вот и статуя. Точно так же Ромм брал глыбу немецкой кинохроники времен Третьего рейха, "отсекал" всё лишнее - получался великий фильм о тоталитарных ужасах ХХ века.
Я поделился с Михаилом Ильичом этим наблюдением. Он рассмеялся, а потом сказал:
- Э-э, куда метнул. Но если вам хочется так думать - думайте. Ни спорить, ни соглашаться я не стану.

Как раз в разгар наших усилий на ниве "Первых страниц" в Москву приехал французский профессор Марк Ферро. Он прославился тем, что выдвинул совершенно экстремистскую идею: историю ХХ века надо, дескать, не на бумаге писать, а следует воспроизводить на экране с помощью кинокадров и фотографий. Бумажная, обыкновенная история тихо умрёт на обочине общественных интересов. Одну из таких экранных "монографий" наша киногруппа во главе с Михаилом Ильичом смотрела на "Мосфильме". Трудно передать, какая это была занудная тягомотина. В точной исторической последовательности за свержением кайзера Вильгельма шла Версальская конференция, а Рузвельта сменял Трумэн. При этом диктор назойливо и быстро, чтобы успеть за изображением, сообщал, что происходит. И ещё пытался всё это аналитически осмыслить.

Когда наконец в зале зажегся свет, Ромм торжествующе нас всех оглядел и сказал:
- Помните, что сказала мама, показывая дочке безрукую статую Венеры Милосской? "Вот, девочка, что с тобой будет, если ты не перестанешь грызть ногти". Так вот. Ферро вам показывает, что с вами всеми будет, если вы историческую ленту попробуете монтировать в простой реальной последовательности, без образного осмысления материала.

Сам Ферро на просмотре не присутствовал, поэтому Михаил Ильич выдал по поводу фильма несколько весьма энергичных выражений.
Потом я подошёл к мэтру и, стараясь не придавать голосу излишнего ехидства, спросил:
- Михаил Ильич, вот вы только что сравнивали фильм с Венерой Милосской. Со скульптурой. Отчего бы это, а?
Ромм на мгновение задумался. Видимо, не сразу вспомнил наш с ним разговор:
- Да-да, помню. Это ведь вы убеждали меня, будто монтировать "Обыкновенный фашизм" я учился в скульптурной мастерской? Ладно, будет время, мы вашу фантастическую идею обсудим. Или даже разомнём.
Тут он быстро, красивым движением сжал и разжал пальцы.
Но на искусствоведческую дискуссию времени, понятно, не хватило. Наша работа над фильмом подошла к концу, я перестал ездить на "Мосфильм", общение с Роммом прервалось. Даже не помню, была ли у "Первых страниц" премьера. Фильм о Ленине никому, кроме партийного начальства, не был нужен. А начальство относилось к Ромму недоверчиво и подозрительно. Так что картина, почти не пройдя в прокате, сразу легла на архивную полку и стала достоянием историков и фильмотекарей.
Если б судьба свела меня с Роммом ещё раз, я не стал бы докучать ему глубокомысленными вопросами. Просто сидел бы молча. И без конца слушал бы его байки...
Поздней ночью или ранним утром, когда фонари ещё горели, но свет их уже не давал бегущей впереди тени, я шёл по Газетному переулку.
На углу Тверской два господина остановили меня.
- Милостивый государь, - сказал один из них, приподнимая шляпу, - прошу вас, укажите, как нам пройти к памятнику поэту Пушкину.
- Прямо.
И я тотчас узнал другого, который не произнёс ни слова. Я узнал его, несмотря на то, что щёки его были бриты и мягкая шляпа покрывала его голову.
Высокий поблагодарил, и оба поспешно направились вверх по Тверской. Благоговение, восторг и ужас приковали меня к месту. Через несколько минут я бросился их догонять.
Пушкин шёл легким шагом, размахивая руками, в то время как его спутник медленно волочил громадные ноги и не отставал.
Уже подходя к Страстной площади, я решительно обогнал их и, снявши шляпу, обернулся лицом к Нему.
Он взглянул на меня быстрым и весёлым взглядом и остановился.
- Вы поэт Александр Сергеевич Пушкин? - спросил я, удерживая сердце рукою.
- А вам зачем, сударь? - строго возразил его высокий спутник.
- Не правда ли, вы Пушкин, - продолжал я с отчаянием, заглядывая Ему в лицо.
- Истинная правда, если вы точно в этом уверены, - сказал Пушкин голосом, поразившим меня на всю жизнь.
Я глубоко Ему поклонился и остался неподвижен.
Придя домой, я поспешно и жадно разорвал всё написанное мною ранее. Всё, чем дышал я до тех пор, стало мне чуждым. Слова, сказанные им, звучали во мне всё время, собственный голос не доходил до меня.
Трепетно и терпеливо ждал я новой встречи. Я искал Его, тщетно заглядывая в лица встречных. Целыми днями бродил я по шумным панелям Москвы и каждую ночь сторожил пустую и светлую Тверскую.
Ровно через десять лет я снова увидел Его.
Он быстро шёл по Мясницкой, приветливо мне кивнул и исчез за углом.
21 июня 1921

Михаил Ильич Ромм умер 1 ноября 1971 года в Москве.

Автор: Виктор Листов

Ороновский В. С. Детский труд в российской империи.

Admin — Tue, 13 Jan 2026 23:32:13 GMT

В статье рассматривается проблема использования детского труда в промышленном производстве в Российской империи на рубеже XIX-XX вв. В этой связи изучаются процентное соотношение труда взрослых и детей в различных отраслях промышленности, законодательная база, регулировавшая детский труд, и исполнение ее норм. В ходе исследования были выявлены многочисленные случаи нарушения трудовых прав несовершеннолетних рабочих и тенденция увеличения доли детского труда на опасных производствах в России в данный период.

Группа рабочих Кусинского завода перед зданием столовой 1900 е гг.

Ороновский Владислав Станиславович.
Нижегородский государственный университет имени Н. И. Лобачевского (филиал) в г. Арзамасе

Детский труд в российской империи на рубеже XIX-XX ВВ.
Рубеж XIX-XX был временем интенсивного экономического развития Российской империи, началом ее индустриализации. Трудовыми ресурсами для развития промышленности России стали, помимо потомственных городских рабочих, выходцы из сельской местности. Как правило, это были низкоквалифицированные работники, чей труд был весьма выгоден для фабрикантов ввиду своей дешевизны. Но еще более выгодным для них был труд женщин и детей, оплата которого могла быть намного ниже. По этой причине детский труд был задействован во многих отраслях отечественной промышленности. Например, в металлообработке на каждую тысячу рабочих приходилось 11 детей 12-15-ти лет обоего пола, в обработке питательных веществ – 14, в обработке бумаги – 58, минеральных веществ – 63, на фруктовых, виноградных, водочных заводах – 40, на табачных фабриках – 69, спичечных – 141. Также детский труд использовался в обработке дерева, животных продуктов, химических и волокнистых веществ, на нефтеперерабатывающих, винокуренных, пивоваренных, свеклосахарных и водочных заводах [6]. Подобное положение дел вынуждало государственную власть создавать законодательство, регулирующее детский труд.
Первым подробным законодательным актом, посвященным данной проблеме, был закон от 1882 г.
«О малолетних, работающих на заводах, фабриках и мануфактурах». Он запрещал: 1) работу детей, не достигших 12-ти лет; 2) работу несовершеннолетних от 12-ти до 15-ти лет более 8-ми часов в сутки, «не включая времени, потребнаго на завтрак, обед, ужин, посещение школы и на отдых», также эта работа не должна была продолжаться более четырех часов подряд; 3) ночную работу для несовершеннолетних, не достигших 15-ти лет. Рамки ее обозначались в законе как промежуток времени «между девятью часами вечера и пятью часами утра». Также запрещалось задействовать эту категорию несовершеннолетних «в воскресные и высокоторжественные дни»; 4) работу на вредных производствах детей, не достигших 15-ти лет (список таких производств должен был вырабатываться по «взаимному соглашению Министров Финансов и Внутренних Дел») [3].
Также следует отметить, что на владельцев частных предприятий возлагалась обязанность содействовать образованию несовершеннолетних рабочих. Если какие-либо «малолетние», работавшие на фабрике, заводе или мануфактуре, не имели свидетельства об окончании хотя бы одноклассного народного училища, то их руководство должно было предоставить им возможность посещать школу не менее 3-х часов ежедневно или 18-ти часов в неделю [Там же].
Детский труд на чаеразвеске купцов Высоцких. В этом помещении дети 12–14 лет фасовали чай в мелкую тару. Фото из семейного архива рабочего чаеразвески Григория Майсова, 1900–е гг.

Следующим законодательным актом о труде несовершеннолетних был Закон «О воспрещении ночной работы несовершеннолетним и женщинам на фабриках, заводах и мануфактурах» (от 1885 года). Закон запрещал ночную работу (с 21:00 до 5:00) женщин и подростков до 17-ти лет. Действие закона распространялось на хлопчатобумажные, полотняные и шерстяные фабрики, а также на фарфоровое и спичечное производство. В 1897 году к этому добавилась вся текстильная промышленность [1].
Но положения закона от 1885 года не оставались неизменными. В 1890 году был принят Закон «Об изменении постановлений о работе малолетних, подростков и лиц женского пола на фабриках, заводах и мануфактурах и о распространении правил о работе и обучении малолетних на ремесленные заведения». Ночное время было законодательно сокращено интервалом с 22:00 до 4:00. На стеклянных фабриках детей разрешалось ставить на ночную работу в течение 6-ти часов. Несовершеннолетних рабочих могли в случае необходимости привлекать на работу 6 часов в день без перерыва или 9 часов в две смены по 4,5 часа. Закон от 1890 года корректировал правила 1882 и 1885 годов, в нем говорилось о временности некоторых положений предыдущих законодательных актов [Там же].
Законом от 1915 года «О допущении некоторых отступлений от правил о работе женщин, подростков и малолетних, а также о продолжительности и распределении рабочего времени» было разрешено увеличивать
рабочее время для женщин и несовершеннолетних на предприятиях, работающих на оборону страны [Там же]. Это было связано с Первой мировой войной и сопутствующими ей экономическими проблемами в стране.
Как видим, основные положения фабричного законодательства России относительно детского труда имели весьма гуманный характер. Было ограничено время работы детей на фабриках и заводах, несовершеннолетних воспрещалось привлекать на вредные производства, работодатель обязывался проявлять заботу об их начальном образовании. Но в то же время прогрессивные законодательные акты подвергались изменению со стороны властей в пользу фабрикантов и заводчиков. Свои «корректировки» внесла и Первая мировая война – ради работы на нужды обороны страны государство вынуждено было ограничить некоторые права несовершеннолетних.
Рассмотрев теоретическую сторону данной проблемы, следует обратиться к практике. Здесь мы видим многочисленные случаи нарушений прав несовершеннолетних. Вот некоторые из них. В 1898 году на берегу реки Кумы неподалеку от поселка Султановский был построен бутылочный завод. Численность работников на нем в 1906 году составляла около 250-ти человек. Трудились там и несовершеннолетние с 8-ми – 9-ти лет. Заводчикам было выгодно принимать на работу многодетные семьи, так как это давало им дешевую рабочую силу. Условия труда на данном заводе были неприемлемыми не только для детского, но и для взрослого возраста. Вот как описывал заводской быт стеклодув Василий Арестович Мартыненко: «Главная фигура на заводе – это стеклодув. Обмакнет он тяжеленную полуметровую металлическую трубку в ванне, намотает на нее ком расплавленного стекла и бежит к станку, выдует бутылку и передаст ее отбивщику, а сам бежит в своих башмаках с деревянными подошвами за новой порцией стекла. Жара невыносимая, но никаких вентиляторов, никаких механизмов очистки воздуха тогда не было. В таких же условиях находились и подсобные рабочие: повертывальщики, отбивальщики, смазыватели форм и относчики. Их работа еще более однообразная и нудная». Несовершеннолетние выполняли в основном функции подсобных рабочих [2].
Наиболее грубые нарушения техники безопасности наблюдались на Богородско-Глуховской мануфактуре. Хозяин предприятия Арсений Иванович Морозов экономил на ограждении движущихся частей машин (шестерни, ременные передачи, трансмиссии и т.д.), что приводило к частому травмированию работников. Условия труда на Богородско-Глуховской мануфактуре самым тяжелым образом отражались на несовершеннолетних рабочих. «Несчастные случаи с ними приключались наиболее часто; дети были менее осторожны, более подвижны, сильнее уставали на работе, нежели взрослые. Из статистических данных явствует, что в 1882 году 67 процентов всех несчастных случаев на Богородско-Глуховской мануфактуре происходили с детьми» [Там же]. Они также выполняли подсобные работы – носили тяжелые тюки с хлопком, корзины с пряжей, коробки со шпулями, чистили машины, топили печи, убирали помещение и т.д. Расчет производился по принципу «одна копейка за каждый перетасканный мешок или корзину» (на ребенка в день их приходилось не более 10-ти) [Там же].
Как было сказано выше, наиболее часто детский труд применялся на спичечных фабриках. На каждую тысячу рабочих приходился 141 несовершеннолетний, то есть около 14% от общей численности работников. На этом следует остановиться поподробнее, т.к. спичечное производство являлось одним из самых опасных на тот момент. При изготовлении спичек использовался белый фосфор, который вызывает «заболевание костных тканей, выпадение зубов и омертвение участков челюстей» [4]. Хронические формы отравлений белым фосфором характеризуются «нарушением кальциевого обмена, поражением сердечнососудистой и нервной систем» [9]. Смертельная доза белого фосфора – 50-150 мг [Там же]. В 1906 г. была принята международная Бернская конвенция, которая запрещала использование белого фосфора при изготовлении спичек. Но лишь к 1910 г. белый фосфор полностью перестали использовать в спичечном производстве в странах Европы и Америки [4]. Он был заменен значительно менее опасным красным фосфором. Но следует отметить, что пыль красного фосфора, попадая в легкие, вызывает пневмонию [9].
О последствиях многолетней работы на спичечных фабриках писал фабричный инспектор И. И. Янжул. По его словам, в Москве и Московской губернии было немало промышленных предприятий с «дурным санитарным положением, массою больных лиц, с печатью вредного влияния производства на них, как, например, на спичечных фабриках, где макальщики фосфора, иногда молодые здоровые люди, – без признаков зубов и т.п.» [10].
В подобных условиях вынуждены были работать дети. Например, на спичечной фабрике Кухтериных детей вынуждали работать, вопреки действующему законодательству, по 12-14 часов в день, а штрафы за некачественную работу доходили до 1 рубля [2].
К числу вредных производств, в которых широко применялся детский труд, можно отнести табачные фабрики. Как пример рассмотрим табачные фабрики Саратова А. К. Штафа и 3. Я. Левковича. К 1900 г. они были полностью переоснащены и переведены в новые помещения. Врач Н. Ковалевский, обследовав условия труда и быта на 98-ми предприятиях Саратова, писал, что труд подростков на табачных фабриках оплачивался на 45% ниже, чем на других предприятиях города. Об условиях труда на данных фабриках он писал следующее: «Человек, никогда внутри фабрики не бывавший, безусловно, не может пробыть там более 2-3 минут. Тучи табачной пыли в воздухе, пыль на полу, стенах, потолках, машинах и пр. За один месяц на фабрике Левковича собирается до 20 пудов табачной пыли... Как показали неоднократные исследования здоровья рабочих на табачных фабриках, расстройство нервной системы проявляется в расширении зрачков, неврозе сердца, повышении рефлексов, дрожании рук, одышке, головной боли, гастральгии и судорогах конечностей» [8]. Следствием таких условий работы являлись у большинства рабочих катаральное состояние дыхательных путей и малокровие. В этих условиях вынуждены были работать и дети.
Как видим, несмотря на прогрессивный характер закона 1882 года, несовершеннолетние на российских фабриках и заводах продолжали подвергаться сверхэксплуатации, условия их труда были неприемлемы, негативно отражались на их здоровье и развитии и зачастую приводили к гибели детей. Но подобное положение вполне устраивало фабрикантов и заводчиков ввиду дешевизны детского труда. Н. А. Рубакин в своей работе «Россия в цифрах» отмечает, что промышленники пытались заменить мужской труд женским или детским, где это возможно. Экономические проблемы только усиливали спрос на детский труд. Например, с 1895 по 1904 гг. наблюдался существенный рост доли труда несовершеннолетних на спичечных фабриках и пивоваренных заводах. Так, если в 1895 г. на каждую тысячу рабочих на спичечных фабриках приходилось 105 детей, то в 1901 г. их уже было 141 [6]. Более того, труд девочек стал постепенно вытеснять труд мальчиков как более дешевый. Если в 1895 г. на спичечных фабриках на каждую тысячу малолетних рабочих приходилось 426 девочек и 574 мальчиков, то в 1904 г. – 449 и 551 соответственно [Там же]. На табачных фабриках к 1904 г. этот показатель возрос еще больше: девочек на каждую тысячу малолетних рабочих приходилось уже 648. Н. А. Рубакин также обращает внимание на то, что увеличение доли детского труда в производстве происходило с ведома государственной власти и при ее непосредственной поддержке [Там же]. О зависимости в рабочем вопросе царского правительства от собственников предприятий говорят также фабричные инспекторы – И. И. Янжул [10] и В. П. Литвинов-Фаллинский [5].
То есть в выработке фабричного законодательства о детском труде и исполнении его норм на практике мы видим существенные противоречия. С одной стороны, заметна явная забота государства о несовершеннолетних работниках, а с другой, противодействие этому фабрикантов и заводчиков, их давление на правительство в собственных интересах. Как было сказано выше, это проявлялось в корректировке фабричного законодательства в пользу последних, увеличении доли детского труда на предприятиях (в том числе на опасных производствах), игнорировании норм фабричного законодательства о труде несовершеннолетних, грубом нарушении их прав. При этом следует особо отметить деятельность фабричной инспекции, в чьи обязанности входил контроль над исполнением норм фабричного законодательства, в том числе за соблюдением прав несовершеннолетних на производстве. Важным показателем качества работы фабричной инспекции является соотношение всех заявленных инспекции несчастных случаев и числа случаев, расследованных ее чинами. По официальным данным [7], фабричной инспекцией расследовалась лишь приблизительно 1/10 часть всех заявленных несчастных случаев, остальные же оставались неразобранными. Неэффективность деятельности фабричной инспекции также негативно сказывалась на соблюдении прав несовершеннолетних рабочих на фабриках и заводах Российской империи на рубеже XIX-XX вв.

Список литературы
1. Валетов Т. Я. Фабричное законодательство в России до Октябрьской революции [Электронный ресурс]. URL: http://www.hist.msu.ru/Labs/Ecohist/OB13/valetov.pdf (дата обращения: 04.03.2015).
2. Детский труд в царской России [Электронный ресурс]. URL: http://alter.gorod.tomsk.ru/index-1271652354.php (дата обращения: 04.03.2015).
3. Закон о малолетних, работающих на заводах, фабриках и мануфактурах (от 1882) [Электронный ресурс]. URL: http://www.hist.msu.ru/Labour/Law/1882.pdf (дата обращения: 01.03.2015).
4. История спичек [Электронный ресурс]. URL: http://www.liveinternet.ru/users/sovit-2010/post191506914/ (дата обращения: 02.03.2015).
5. Литвинов-Фалинский В. П. Фабричное законодательство и фабричная инспекция в России [Электронный ресурс].
URL: http://www.hist.msu.ru/Labour/Litvinov/index.htm (дата обращения: 02.03.2015).
6. Рубакин Н. А. Россия в цифрах [Электронный ресурс]. URL: http://publ.lib.ru/ARCHIVES/R/ RUBAKIN_Nikolay_Aleksandrovich/_Rubakin_N.A..html (дата обращения: 01.03.2015).
7. Своды отчетов фабричных инспекторов (1900-1914 гг.) [Электронный ресурс]. URL: http://www.hist.msu.ru/ Labour/Svod/index.htm (дата обращения: 06.03.2015).
8. Табачное производство в Саратове [Электронный ресурс]. URL: http://sadservie.ru/history/in19th/452 (дата обраще- ния: 03.03.2015).
9. Фосфор [Электронный ресурс]. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/es/59855/фосфор (дата обращения: 03.03.2015).
10. Янжул И. И. Воспоминания И. И. Янжула о пережитом и виденном в 1964-1909 гг. [Электронный ресурс]. URL: http://az.lib.ru/j....o.shtml (дата обращения: 04.03.2015).
CHILD LABOUR IN THE RUSSIAN EMPIRE AT THE TURN OF THE XIX-XX CENTURIES
Oronovskii Vladislav Stanislavovich
Lobachevsky State University of Nizhni Novgorod (Branch) in Arzamas oronovskii@mail.ru
The article deals with the problem of child’s labour use in industrial production in the Russian Empire at the turn of the XIX-XX centu- ries. In this context the author studies the percentage ratio of adults’ and children’s labour in various branches of industry, a legal frame- work that regulated child’s labour, and the fulfillment of its norms. The research revealed numerous violations of juvenile workers’ la- bour rights and a tendency to increase a part of child’s labour at hazardous production facilities in Russia during this period.
Key words and phrases: child’s labour; industry; factory legislation; factory inspection; working time.

Ороновский Владислав Станиславович
Детский труд в российской империи на рубеже XIX-XX ВВ.
В статье рассматривается проблема использования детского труда в промышленном производстве в Российской империи на рубеже XIX-XX вв. В этой связи изучаются процентное соотношение труда взрослых и детей в различных отраслях промышленности, законодательная база, регулировавшая детский труд, и исполнение ее норм. В ходе исследования были выявлены многочисленные случаи нарушения трудовых прав несовершеннолетних рабочих и тенденция увеличения доли детского труда на опасных производствах в России в данный период.
Адрес статьи: www.gramota.net/materials/1/2015/6/30.html
Статья опубликована в авторской редакции и отражает точку зрения автора(ов) по рассматриваемому вопросу.
Источник
Альманах современной науки и образования
Тамбов: Грамота, 2015. № 6 (96). C. 119-121. ISSN 1993-5552.
Адрес журнала: www.gramota.net/editions/1.html
Содержание данного номера журнала: www.gramota.net/materials/1/2015/6/
© Издательство "Грамота"
Информация о возможности публикации статей в журнале размещена на Интернет сайте издательства: www.gramota.net Вопросы, связанные с публикациями научных материалов, редакция просит направлять на адрес: almanaс@gramota.net

Миф о том, как Ленин не помогал голодающим...

Admin — Tue, 13 Jan 2026 13:36:46 GMT

Миф о том как Ленин не помогал голодающим, а слал деньги английским шахтёрам...
Ленин перечислил 200 тысяч золотых рублей английским шахтерам во время голода в Поволжье и попросил уничтожить документацию об этом. Авторы текстов расставляют акценты так: в 1921 году Советскую Россию охватил массовый голод, сотни тысяч или даже миллионов человек погибли, большевистское руководство не кормило голодных, а отправляло деньги бастующим английским шахтёрам на мировую революцию.
Апологеты этого мифа опираются на документ, который осенью 2017 года представили широкой публике на историко-документальной выставке «В. И. Ленин» в выставочном зале Федеральных архивов в Москве. Приводим его текст:

«Записка Г. Чичерина В. Молотову
[Москва], 15 июня 1921 года.
Уважаемый товарищ!
В дополнение, к моему вчерашнему письму по поводу официальной бумаги Межсовпрофа я бы хотел еще прибавить, что нам казалось бы необходимым, чтобы Центральный комитет предложил Межсовпрофу тщательно уничтожить все до одной копии упомянутой мною официальной бумаги по поводу передачи английским шахтерам через Красина двухсот тысяч рублей золотом, так как в противном случае нет гарантии, что копия этой официальной бумаги не попадет в руки английского правительства.
С коммунистическим приветом
Чичерин».
После прочтения записки складывается впечатление, что большевики предлагают скрыть передачу английским шахтерам 200 000 золотых рублей, уничтожив документы. Ленин, оставив свою резолюцию, соглашается с этим предложением и требует гарантий ликвидации бумаг.
Однако существует еще один важный документ, который, увы, не представили на выставке и не опубликовали на страницах «Живого Журнала». Он предшествовал приведенному выше.

«Письмо Г. Чичерина В. Молотову о поддержке бастующих английских рабочих
[Москва], 14 июня 1921 года.

Товарищу Молотову.
Уважаемый товарищ.
Нами получена следующая официальная бумага от 13-го июня за №296, адресованная мне: «Согласно постановления 4-го съезда профсоюзов, Международный совет профессиональных и производственных советов просит распорядиться о выдаче английским бастующим шахтерам 200.000 рублей золотом через представительство РСФСР в Англии. Генеральный секретарь Межсовпрофа А. Лозовский. Управляющий делами [подпись неразборчива]. Заведующий отделом международной связи [подпись неразборчива]».
Как передача этой суммы через тов. Красина, так и посылка нам такой бумаги с тремя подписями совершенно недопустимы. Тов. Лозовский не новичок в международной политике, он в свое время за границей писал о ней статьи, и он должен был бы знать, что мы рискуем немедленным разрывом с Англией, если будем официально через правительство и через полномочное представительство посылать деньги шахтерам, борющимся против английского правительства. Если наши профсоюзы помогают английским профсоюзам, они должны идти своими особыми путями, не вовлекать в это нашу государственную власть. Вовлечение последней в это дело есть враждебный акт против английского правительства и вызвал бы, несомненно, в Англии бурю негодования, после которой не уцелел бы наш договор (заключённое в марте советско-английское торговое соглашение – прим. ЦИ). Тов. Лозовскому это должно было бы быть понятно.
Приходится удивляться тому легкомыслию, с которым товарищи, достаточно осведомленные, играют судьбою наших договорных отношений, нашего международного положения и нашей возможности экономического использования сношений с другими странами. Убедительно просим, чтобы Центральный комитет принял по этому поводу меры.
С коммунистическим приветом
Чичерин».

Под текстом написано рукой Владимира Ленина: «Секретно. Т. Молотов! Чичерин прав. Надо тотчас позвать Лозовского и намылить ему голову жестоко. 15/VI. Ленин».
Из текста документа очевидно, что направить помощь английским шахтерам решили на 4-м съезде профсоюзов. Помогают англичанам профсоюзы, а не государственная власть из бюджета. Отметим, текст постановления никаким секретным не был: его публиковали и печатали в газетах.
В 1921 году вышла книга «Резолюции IV Всероссийского съезда профсоюзов (18-25 мая 1921 года)». На последней странице написано: «IV Съезд постановляет послать бастующим углекопам Англии 20 тысяч фунтов стерлингов, т. е. 200 тысяч рублей золотом, из средств ВЦСПС».
Кроме того, в газете «Правда» от 26 мая 1921 года отмечается: «После окончания речи т. Бухарина, тов. Лозовский, закрывая 4-й Всероссийский съезд профсоюзов, предлагает ознаменовать окончание работ съезда постановлением послать бастующим углекопам Англии 200 000 руб. золотом из средств ВЦСПС. Это предложение встречается дружными долго не смолкающими аплодисментами всего состава съезда и единогласно принимается».
Оказывается, что средства для финансовой помощи бастующим английским шахтёрам собрали советские рабочие по всей стране. О безвозмездной помощи из бюджета СНК речи нет.
В английский прессе отреагировали на советскую помощь. Газета «Дейли геральд» в номер от 20 августа 1921 года поместила новость: «В течение недавнего локаута шахтеров красные шахтёры России собрали 2 015 220 руб. для фонда помощи женам горняков и их детям. Этот вклад был послан Коммунистической партии Великобритании для передачи федерации горняков. Компартия только что получила следующее письмо от Фрэнка Ходжиса, подтверждающее получение этой помощи: «Я подтверждаю получение суммы в 2 015 220 руб. в вышеупомянутый фонд.
Прошу принять нашу глубочайшую благодарность за эту помощь и наше уверение в том, что эти деньги будут использованы самым лучшим способом для тех целей, для которых они предназначены.
Фрэнк Ходжис, генеральный секретарь».
Могут сказать, какая разница, кто направил деньги? Правительство или шахтёры? Ведь можно было в любом случае истратить эти деньги на спасение голодающих. Однако здесь нужно учитывать политическую обстановку. Демонстрация пролетарской солидарности молниеносно вызывала отклик среди рабочих и интеллигенции других стран и возвращалась сторицей. Очень скоро только английские общественные организации внесли для борьбы с голодом в Поволжье сумму вдвое большую, чем отправили советские шахтёры – 472 000 фунтов стерлингов. Кроме того 12 августа 1921 года в Берлине был создан Международный рабочий комитет помощи голодающим во главе с Кларой Цеткин: его работа внесла свой вклад в преодоление трагедии.

По материалам: «200 000 золотых рублей английских шахтёрам», Ярослав Козлов, КЛИО (Клуб левых историков и обществоведов».