Журнал "Культурная Столица"

Александр Грибоедов. Ослепительно короткая жизнь.

Admin — Wed, 11 Feb 2026 14:22:32 GMT

11 февраля 1829 года, в результате провокации персидских властей, на посольство России нападает толпа религиозных фанатиков. Все, находившиеся в посольстве, были зверски убиты, в том числе и Александр Сергеевич Грибоедов. Тело поэта было перевезено в Тифлис и погребено на горе святого Давида. На могиле мужа Нина Чавчавадзе-Грибоедова оставила надпись: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?».
Знаменитый автор «Горя от ума», который остался в памяти народной именно благодаря своей бессмертной комедии в стихах, сам себя великим поэтом вовсе не мнил. Своим основным поприщем Грибоедов считал дипломатию, которой он посвятил себя с 22-летнего возраста, поступив на службу в Коллегию иностранных дел в 1817. Несмотря на почти юный с современной точки зрения возраст, к этому времени Александр Сергеевич был уже весьма зрелым человеком — он успел принять участие в войне 1812 года и даже выйти в отставку с военной службы. Талантливый и блестяще образованный молодой дипломат быстро завоевывает расположение руководства тогдашнего МИДа, которое сразу же начинает использовать его в «горячих точках».
В это время Средняя Азия, Кавказ и прилегающие к ним регионы стали полем российско-британского соперничества, которое сами англичане позже назвали «Большой Игрой» (Grand Game). Грибоедов сразу же оказывается в самой гуще этого противостояния: в 1818—1820 годах он служит в Персии, а в 1821 году его переводят в Тифлис, где он становится дипломатическим секретарем. Именно тогда он начинает работу над своей великой комедией, сближаясь на поэтической почве со своим будущим тестем — грузинским поэтом Чавчавадзе, а на почве политической — с будущими декабристами, которых много среди местного офицерства. Эти связи едва не стоили Грибоедову головы — после знаменитого декабрьского восстания, он был арестован в феврале 1826 года по обвинению в государственной измене.
От неминуемой каторги Александра Сергеевича спасла международная обстановка — пока шло следствие по его делу, отношения России с Персией крайне обострились и стало ясно, что войны не избежать. Вице-канцлеру Нессельроде, отвечавшему тогда за российскую внешнюю политику, срочно понадобился толковый дипломат, специализирующийся на персидском направлении. Точно неизвестно, что именно предпринял Нессельроде, входивший в состав следственной комиссии по делу декабристов, однако обвинения с Грибоедова были сняты из-за отсутствия улик и он был возвращен к дипломатической работе. В ходе начавшейся летом 1826 года русско-персидской войны Александр Сергеевич так блестяще себя проявил, что в 1827 году вице-канцлер поручил ему возглавить всю российскую дипломатию как на персидском, так и на турецком направлениях.
Именно Грибоедов составлял основные статьи крайне выгодного для России Туркманчайского мирного договора, который в 1828 году был подписан по итогам персидской войны. По нему Россия окончательно устанавливала свое господство на Кавказе и на Каспии и приобретала территории Восточной Армении. К тому же Персия обязалась не препятствовать армянам переселяться в российские пределы, а также выплатить контрибуцию в 20 млн рублей серебром. Как автор договора Грибоедов и был назначен следить за его выполнением в качестве полномочного министра России при шахском дворе в Тегеране. По пути к месту назначения Александр Сергеевич остановился в Тифлисе, где безумно влюбился в юную дочь своего друга Нину Чавчавадзе, которую знал еще ребенком. Чувства оказались взаимными, и вскоре молодые супруги вместе отбыли по государевым делам в Персию. Будучи крупным спецом своего дела, русский посол отлично понимал, насколько опасна его миссия, поэтому свою беременную молодую жену он предусмотрительно оставил в своей ставке в Тавризе.
Из донесения 1-го секретаря, титулярного советника российской посольства в Персии Ивана Мальцова наместнику князю Ивану Федоровичу Паскевичу от 18 марта 1829 года:
«Наконец, достиг я границы нашей и могу иметь честь донести вашему сиятельству об участи российского посольства, при персидском дворе находившегося…
В Тегеране посланник наш был принят с такими почестями, которых никогда не оказывали в Персии ни одному европейцу. После первой аудиенции у шаха, при которой соблюдены были все постановления существующего церемониала и великолепных угощений, деланных нам по приказанию шаха тамошними вельможами, посланник имел приватную аудиенцию у его высочества. (…)
Все, что посланник требовал, было без отлагательства исполнено, а именно: последовал строжайший фирман Яхья-Мирзы, воспрещающий в Реште все притеснения, делаемые там нашим промышленникам, о которых ваше сиятельство изволили писать к посланнику, и такой же на имя казвинского шахзаде, повелевающий ему освободить всех пленных, находящихся в доме бывшего сердаря эриванского Хусейн-хана. Шах прислал посланнику подарки и орден Льва и Солнца 1-й степени, а прочим чиновникам тот же орден 2-й и 3-й степени. Грибоедов обирался ехать в Тавриз, а для сношений с министерством шаха и для представления его высочеству подарков от нашего двора оставлял меня в Тегеране; он имел прощальную аудиенцию у шаха; лошади и катера были готовы к отъезду, как вдруг неожиданный случай дал делам нашим совсем иной оборот и посеял семя бедственного раздора с персидским правительством.

Некто Ходжа-Мирза-Якуб, служивший более 15-ти лет при гареме шахском, пришел вечером к посланнику и объявил ему желание возвратиться в Эривань, свое отечество. Грибоедов сказал ему, что ночью прибежища себе ищут только воры, что министр российского императора оказывает покровительство свое гласно, на основании трактата, и что те, которые имеют до него дело, должны прибегать к нему явно, днем, а не ночью. Мирза-Якуб был отослан с феррашами в дом свой, с уверением, что персияне не осмелятся сделать ему ни малейшего оскорбления.
На другой день он опять пришел к посланнику с той же просьбой; посланник уговаривал его остаться в Тегеране, представлял ему, что он здесь знатный человек, занимает второе место в эндеруне шахском, между тем как у нас он совершенно ничего значить не может и т. п.; но, усмотрев твердое намерение Мирзы-Якуба ехать в Эривань, он принял его в дом миссии, дабы вывезти с собой в Тавриз, а оттуда, на основании трактата, отправить в Эривань. Грибоедов послал человека взять оставшееся в доме Мирзы-Якуба имущество, но когда вещи были уже навьючены, пришли ферраши Манучехр-хана, которые увели катеров и вьюки Мирзы-Якуба к своему господину.
Шах разгневался; весь двор возопил, как будто бы случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями; они говорили, что ходжа (евнух) то же, что жена шахская, и что следовательно посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный, и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительной своей логикой, прибегли к другому средству; они взяли огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может (…).

Шаху угодно было, чтобы духовный суд разобрал дело; посланник на это согласился и отправил меня, чтобы я протестовал в случае противозаконного решения (…)
На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом и Мирза-Абуль-Хасан-ханом; но сие совещание отлагалось со дня на день, до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным.
Между тем, посланник прилагал неусыпное старание об освобождении находившихся в Тегеране пленных. Две женщины, пленные армянки, были приведены к нему от Аллах-Яр-хана. Грибоедов допросил их в моем присутствии, и когда они объявили желание ехать в свое отечество, то он оставил их в доме миссии, дабы потом отправить по принадлежности.
Впрочем, это обстоятельство так маловажно, что об оном распространяться нечего. С персидским министром об этих женщинах не было говорено ни слова, и только после убиения посланника начали о них толковать. Я это представил в Тавризе каймакаму, утверждавшему, что женщины были главной причиной убиения посланника.
"Смею уверить вас, — сказал я ему, — что при мне объявили они посланнику желание возвратиться в свое отечество…».
Между тем дошло до сведения муджтехида Мирзы-Месиха, что Мирза-Якуб ругает мусульманскую веру. …Также о женщинах доложили ему, что их насильно удерживают в нашем доме и принуждают будто бы отступиться от мусульманской веры.
Мирза-Месих отправил ахундов к Шахзадэ-Зилли-султану; они сказали ему: "Не мы писали мирный договор с Россией, и не потерпим, чтобы русские разрушали нашу веру; доложите шаху, чтобы нам непременно возвратили пленных". Зилли-султан просил их повременить, обещал обо всем донести шаху. Ахунды пошли домой и дорогой говорили народу: "Запирайте завтра базар и собирайтесь в мечетях; там услышите наше слово!"
Наступило роковое 30-е число января. Базар был заперт, с самого утра народ собирался в мечети. "Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба и Рустема!" — грузина, находившегося в услужении у посланника.

Тысячи народа с обнаженными кинжалами вторглись в наш дом и кидали каменья. Я видел, как в это время пробежал через двор коллежский асессор князь Соломон Меликов, посланный к Грибоедову дядей его Манучехр-ханом; народ кидал в него каменьями и вслед за ним помчался на второй и третий двор, где находились пленные и посланник. Все крыши были уставлены свирепствующей чернью, которая лютыми криками изъявляла радость и торжество свое. Караульные сарбазы (солдаты) наши не имели при себе зарядов, бросились за ружьями своими, которые были на чердаке и уже растащены народом. С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие.
Посланник, полагая сперва, что народ желает только отобрать пленных, велел трем казакам, стоявшим у него на часах, выстрелить холостыми зарядами, и тогда только приказал заряжать пистолеты пулями, когда увидел, что на дворе начали резать людей наших. Около 15-ти человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силой были изрублены шашками, но в это самое время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским: все находившиеся там были убиты изверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни. Начался грабеж: я видел, как персияне выносили на двор добычу и с криком и дракой делили оную между собой. Деньги, бумаги, журналы миссии — все было разграблено (я полагаю, что бумаги находятся в руках персидского министерства).
В это время пришел присланный от шаха майор Хади-бек с сотней сарбазов, но у сего вспомогательного войска не было патронов; оно имело приказание против вооруженной свирепствующей черни употреблять одно красноречие, а не штыки, и потому было спокойным свидетелем неистовств. Также прислан был визирь Мирза-Мамед-Али-хан и серхенг (полковник). Увидев серхенга, с которым я был довольно коротко знаком, я просил его к себе. Он сказал мне, что посланник и все чиновники миссии убиты; что он не понимает, как мог я спастись, приставил к комнате моей караул и обещал вечером посетить меня (…)
Всего убито в сей ужасный день 37 человек наших и 19 тегеранских жителей».
....
«…Но какое же впечатление произвели события 30 января на наш двор, и как Россия думала рассчитаться за смерть своего представителя? На это мы ответим словами графа Нессельроде, который от 16 марта писал к графу Паскевичу следующее:

"Ужасное происшествие в Тегеране поразило нас до высочайшей степени. Отношения вашего сиятельства ко мне по сему предмету государь император изволил читать с чувством живейшего прискорбия о бедственной участи, столь внезапно постигшей министра нашего в Персии и всю почти его свиту, соделавшихся жертвою неистовства тамошней черни.
Достоинству России нанесен удар сильный; он должен быть торжественно заглажен явным признанием верховной персидской власти в совершенной ее невинности по означенному случаю…»

Статья председателя Кавказской Археографической Комиссии Адольфа Петровича Берже «Смерть Грибоедова», «Русская старина», 1874.

Людмила Третьякова. "Красавицы не умирают..."

Admin — Wed, 11 Feb 2026 14:16:20 GMT

Несколько ярких, как пламя огня, мгновений счастья порой могут перевесить спокойно прожитые годы.
Любовь 33-летнего известного русского поэта и 15-летней грузинской аристократки продлилась считанные месяцы, но память о ней «черная роза Тифлиса», как прозвали не снимающую траурного платья вдову, хранила всю жизнь.
Говорят, поэт Александр Сергеевич Пушкин посетил еще свежую могилу Грибоедова и преклонил пред ней колени, а когда встал, на его глазах блестели слезы. Не о такой ли вечной любви мечтает каждый мужчина? Неудивительно, что Нина Чавчавадзе вошла в историю как символ верности, свидетельство того, что великая любовь никогда не умирает…
Сиятельный соперник, обожавший Нину, упавшее во время венчального обряда кольцо, опознание мертвого Грибоедова по раненной на дуэли руке, юная вдова в черном... И даже бриллиант — цена крови, огромный таинственный алмаз «Шах», камень Великих Моголов, который в качестве компенсации за убийство русского посланника отправил царю Николаю персидский шах...
Если бы вся эта история не происходила в действительности, наверное, ее следовало бы выдумать. В изложении талантливого беллетриста она бы послужила блестящим сюжетом для увлекательного романа. Увы, трагическая история любви Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе — не плод писательской фантазии, а реальность...

***
Однажды любимица князя Чавчавадзе, дочь Нина, которой и десяти лет еще не исполнилось, вбежала в кабинет отца со слезами на глазах. Тот сидел у стола и, крутя в руках диковинный пистолет, рассматривал его.
— Папа, накажи-ка дядю Сандро. Он смеется надо мной.
— Как это, смеется? — удивился Александр Гарсеванович.
— А вот так! Я играла и не взяла ни одной фальшивой ноты. Он говорит: «Если и дальше будешь так стараться, то я женюсь на тебе».
Александр Гарсеванович с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Ну и Грибоедов! Но чтобы не обидеть дочь, насупил брови и многозначительно заглянул в дуло пистолета.
— Наказать? Ну что ж, будь по-твоему.
Девочка увидела движение отца и испугалась:
— Не надо, прошу... Он больше так не будет...
Если бы он, Грибоедов, знал, что на этом свете его кто-то жалеет, хотя бы эта маленькая девочка, — черная тоска не забрала бы его так крепко в руки...
...Глаза умирающего Шереметева преследовали Грибоедова. И Петербург, и красавица Дуняша, и все то, чем лишь недавно тешилось сердце, раздражало и сделалось невыносимыми.
Это из-за нее, Дуняши Истоминой, разгорелась ожесточенная ссора между светскими приятелями Грибоедова Шереметевым и Завадовским. Грибоедов вмешался. Взял сторону Завадовского. В результате двойная дуэль. Шереметев вызвал на дуэль Завадовского, а его приятель Якубович — Грибоедова. Смертельно раненный Шереметев на другой день скончался. Поединок же между Грибоедовым и Якубовичем был отложен, однако в октябре 1818 года все-таки состоялся. Оба остались живы, но у Грибоедова оказался простреленным мизинец руки — как некстати это для него, музыканта!
Шалил, ах, как шалил Грибоедов! Говоря его же словами, жизнь вел «веселую и разгульную». Ездит к актеркам, пишет, и весьма успешно, для театра. Его называют «почетным гражданином кулис», он «очень доволен своею судьбою». Все, знавшие Александра Сергеевича в это время, запомнили его «неистощимую веселость и остроту».
«Я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор...» Как быстро все это прошло! Грибоедов, служивший тогда в Коллегии иностранных дел, после несчастной дуэли с готовностью ухватился за предложение отправиться дипломатом либо в Соединенные Штаты Америки, либо в Персию. Выбрал последнее. В качестве секретаря только что образованного русского посольства при дворе персидского шаха прибыл на Восток. Он провел там два с половиной года. Именно в Персии и сложился замысел «Горя от ума».
Грибоедов называл себя «секретарем бродящей миссии», поскольку много ездил по странам, а еще жаловался: «Веселость утрачена, не пишу стихов, может, и творил бы, да читать некому... Что за жизнь! В огонь бы лучше броситься...»
* * *

Отдушина все-таки была — Грузия. Пользуясь любым предлогом, Грибоедов выбирался из персидских краев в Тифлис — так тогда называли Тбилиси. Заимел здесь друзей, но более всего сошелся с тезкой — тоже Александром, но Чавчавадзе. Отчество у князя было Гарсеванович, что не мешало русским знакомцам перекрестить его в Ивановича. Грибоедов, как человек одинокий, не знавший ни дома, ни семейного тепла, обычно с каким-то особым чувством возился и ладил не только с Ниной, но и с двумя другими маленькими Чавчавадзе — Катей и Давидом.
Память маленькой Нины потихоньку, год за годом копила мельчайшие события в их с Грибоедовым уже начавшейся истории.
«Конечно, главное внимание Александра Сергеевича было обращено на княжну Нину... которой было лет четырнадцать тогда, — вспоминала одна из подруг юности княжны Чавчавадзе, — хотя она, как все южанки, была уже вполне сложившаяся женщина в эти годы. Он занимался с нею музыкой, заставлял говорить по-французски и даже, когда он, впоследствии, взял ее руку и повел в наш сад делать предложение, она думала, что он засадит ее за рояль».
...У Чавчавадзе был назначен вечер. Как всегда, старики толковали о своем, молодежь танцевала. Среди Нининых поклонников был молодой офицер Сергей Николаевич Ермолов. Он, безоглядно влюбленный, буквально следовал по пятам за милой девочкой. Но Нина все обращала в шутку. Они с Сережей друзья, ведь правда? Вокруг и кроме нее много красивых девушек, и они будут рады, если на сегодняшнем вечере он уделит им внимание. Но молодой офицер видел только ее одну, маленькую княжну с чуть вытянутыми к вискам темными глазами. Он хотел жениться, увезти Нину с беспокойного Кавказа в свою тихую Москву, к маменьке. А потом они будут приезжать к Александру Гарсевановичу, чтоб и он понянчил внуков... Но где же Нина?
Сергей заметил, что все повернулись к отворившейся двери. Один из тех, кто был на этом вечере, после записал: «Нина Александровна появилась в старинном грузинском костюме, сохранившемся у бабушки ее Марии Ивановны. Костюм этот много живописнее новейшего, и красота ее в нем была неописанная...»
Нина танцевала с Сергеем, танцевала с другими гостями. Ей хотелось, чтобы всем было весело и хорошо. Почему? Сегодня отец Александр Гарсеванович получил письмо. Он так и сказал: «Ниночка, вот письмо... Грибоедов тебе кланяется. Твой дядя Сандро...» — «Мой?» Нина вспыхнула, а отец сделал вид, что ничего не заметил.
Какой он особый, ни на кого не похожий, ее добрый «дядя Сандро»! Одиннадцати лет он стал студентом Московского университета. Учился блестяще. За шесть лет окончил три факультета: словесный, юридический, естественно-математический. Готовился сдавать экзамены на звание доктора права, но грянула война с Наполеоном, и дядя Сандро надел гусарский мундир. Он не захотел продолжать военную карьеру, стал дипломатом — и каким! Она, Нина, кроме родного и русского, знает только французский. А он? С детства говорит на английском, немецком, итальянском. В университете выучил греческий и латинский. Потом овладел персидским, арабским, турецким. А какой он музыкант! Играет на фортепьяно, флейте, органе. Пишет музыку. Ах, как любит она его вальс!.. Любит... любит... любит... Пришло время, когда Грибоедов стал писать Нине лично. Однажды она получила письмо, где была строчка, вовсе лишившая ее покоя: «Вы знаете, как я много вас люблю».
Наверное, сердце женщины противоречит законам природы: оно не взрослеет и не стареет. В нем от рождения заключено сокровенное знание о своем предназначении — любить. И без учителей и подсказок оно не может спутать это чувство ни с каким другим.
...Грибоедов уже давно отметил свое тридцатилетие и все это время был, пожалуй, рад, что, оставаясь холостяком, сохранил свободу. Женитьба? Ветрены, мелочны, глупы, тщеславны — список пороков, обнаруженных им у дамского пола, можно было продолжить. Тех, в кого он влюблялся, любую из героинь своих романов, Грибоедов не хотел бы назвать женою. Вместе с тем зрело смутное желание встретить такую женщину, любовь к которой заставила бы его покончить с затянувшимся холостячеством. Но шло время — и он сознавал, как призрачна его мечта. Не суждено, наверное...
Когда он понял, в ком его надежда, то испугался. Нина! Испугался ее юности, чистоты, ее тихих глаз. «Мне простительно ли, после стольких опытов, стольких размышлений, вновь бросаться в новую жизнь?» Он суеверно отгонял от себя мысль о возможном счастье, исступленно желая его: «Это теперь так светло и отрадно, а впереди так темно! Неопределенно!»
Но запруда прорвана... Теперь эта девочка держит в руках его жизнь. Если она скажет «нет» — тогда он знает, что надо делать.
Приехав к Чавчавадзе, Грибоедов обратился к Нине непривычно сурово, сказав быстро: «Пойдемте в сад. Мне надобно сказать вам что-то важное». В аллеях, залитых лунным светом, отступил в тень, чтобы девушка не видела его изменившегося лица.
— Нина, я люблю вас!
— И я вас. Уже давно.
Сережа Ермолов, узнав, что скоро быть свадьбе, чуть не заплакал. Друзьям же говорил, что более не думает о Нине, а перед самым венчанием прибежал в их дом и срывающимся голосом сказал, что одного желает ей: счастья на всю жизнь.
Бракосочетание Нины и Грибоедова вызвало не только в Тифлисе, но и в обеих столицах российских живейший интерес. Оно казалось внезапным и оттого еще более романтичным. Собственно, так оно и было: 16 июля Грибоедов сделал Нине предложение, а на 22 августа была назначена свадьба.
«...Очень меня ошеломило такое известие о том, что Грибоедов женится. Его будущая жена — молодая шестнадцати лет княжна Нина Чавчавадзе: она очень любезна, очень красива и прекрасно образованна», — пишет Карл Аделунг, второй секретарь посольства Грибоедова, впоследствии погибший вместе с ним.
«Весь Тифлис проявляет живейшее сочувствие к этому союзу, — читаем в частном письме. — Он любим и уважаем всеми без исключения: она же очень милое, доброе создание, почти ребенок, так как ей только что исполнилось 16 лет».
Были и скептики.
Женитьба много повидавшего человека, которому за тридцать, на юной Нине у знакомого Грибоедова Н.Н.Муравьева-Карского не вызвала радостных чувств. Это супружество, как он полагал, «никогда не могло быть впоследствии времени счастливым по непостоянству мужа...».
Давнее знакомство с Грибоедовым, а более того, слухи о его громких историях, доходившие до Кавказа, рождали в Муравьеве-Карском сомнение: «Казалось мне, что он только искал иметь красивое и невинное создание подле себя для умножения своих наслаждений. Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собою, веселого нрава, кроткая, послушная...»
Однако этого «впоследствии времени» не случилось. Семейная жизнь Грибоедовых вела счет не на годы, даже не на месяцы. Всего четырнадцать недель — с венчания до 9 декабря 1828 года, когда, оставив Нину в Тавризе, Грибоедов уехал в Тегеран, — вместило их короткое супружество. И самое безмятежное время, когда жизнь и счастье казались бесконечными, разумеется, выпало на первую свадебную неделю.
Из газеты «Тифлисские ведомости»:
«...1-й бал, или, лучше сказать, обед с танцами, дан был 24-го августа нашим полномочным министром в Персии А.С.Грибоедовым по случаю бракосочетания его с княжной Н.А.Чавчавадзе».
Следом бал в честь новобрачных устроил тифлисский военный губернатор Николай Мартьянович Синявин.
...Комнаты его большого дома были заполнены цветами. Звуки трубы возвещали о прибытии каждого гостя. К восьми часам все собрались. К этому времени перед домом губернатора на Александровской площади был устроен фейерверк. Его великолепие подпортил недавно прошедший дождь. Ракеты отсырели, и одна из них, так и не набрав высоты, упала в группу нарядных дам, вышедших полюбоваться огненными брызгами в вечернем небе. Тут были и переполох, и смятение. Все поспешили в дом. Однако это лишь способствовало оживлению и приподнятому настроению всех собравшихся.
Бал открыл полонезом сам хозяин дома в паре с новобрачной. Видевшие Нину вспоминали: «Она в тот вечер была восхитительна и могла бы быть признана красавицей даже и в Петербурге».
Кажется, в тот вечер веселились как никогда. Вальсы, кадрили, экосезы сменялись резвым котильоном. К общему восторгу на середине зала, в центре расступившейся нарядной толпы, молоденькие девушки-грузинки в национальных костюмах танцевали лезгинку.
Ужин окончился только в три часа ночи. Но никто не устал, не поехал домой спать. Бал в честь Нины и Александра окончился лишь тогда, когда «светозарное солнце уже блистало на высотах Кавказа...»
...Памятью к свадебным тифлисским торжествам, будучи уже в Тегеране, Грибоедов возвращался постоянно. В удушливой атмосфере, куда он попал, это было единственным спасением. Закрывал глаза: перед ним снова появлялась его маленькая княжна с золотым ободком на безымянном пальце. Он вспоминал мельчайшие подробности их венчания под сводами Сионского собора, оживленную разноголосицу свадебного стола.
Насколько Грибоедов был во власти недавних впечатлений, говорят его письма к Нине. На все он смотрит глазами человека, недавно ставшего обладателем прелестной юной женщины, человека, несказанно счастливого этим обладанием. Пышная свадьба какого-то восточного владыки, куда его пригласили, кажется невыносимо утомительной и отчетливее заставляет думать о своем.
«Свадьба наша, — пишет Александр Сергеевич жене, — была веселее, хотя ты не шахзадинская дочь и я не знатный человек. Помнишь, друг мой неоцененный, как я за тебя сватался, без посредников, тут не было третьего. Помнишь, как я тебя в первый раз поцеловал, скоро и искренне мы с тобой сошлись, и навеки. Помнишь первый вечер, как маменька твоя, и бабушка, и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а ты, душка, раскраснелась. Я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче».
Когда Грибоедов и Нина поженились, он требовал, чтобы она называла его «мой Сашенька». Лицо молоденькой жены вспыхивало, Нина смеялась, отрицательно качала головой, и самое большее, чего Александр Сергеевич смог добиться, чтобы из привычного сочетания «дядя Сандро» исчез хотя бы «дядя».
После свадебного ужина и бала молодые уехали в Кахетию, в имение Чавчавадзе Цинандали. Они не разлучались ни на минуту, и каждый новый день приносил Грибоедову доказательства, что случилось немыслимое — он вытащил единственный счастливый билет из тысячи. Взял — и вытащил. А там написано — «Нина».
Ее женская прелесть не единственная награда природы. Кроткие глаза — что большая редкость в сочетании с красотою — были умны и серьезны. Грибоедов говорил с женой о важных вещах, не пытаясь упростить их, сделать понятными для существа юного возраста и сугубо семейного воспитания. Нина знала много его стихов и вообще литературу. Грибоедов с удивлением удостоверился в ее тонком уме и наблюдательности. Какое верное понятие имеет его девочка-жена о событиях и явлениях, окружавших их жизнь! Откуда? Грибоедова, ироничного, резкого, злого языка которого боялись Москва и Петербург, заливала нежность.
С веселым ужасом он ловил себя на том, что день ото дня влюбляется в Нину все больше и больше, что воистину ничем не заслужил перед Богом этого удивительного создания. Он хотел быть отцом большого семейства. Дети будут носить русские и грузинские имена. Впрочем, как только Нине будет угодно... В этих мечтах Александр Сергеевич не видел ничего несбыточного. Какой глупостью казались ему досвадебные сомнения. Он уже твердо верил, что «свет и отрада» не покинут их с Ниной. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

* * *
В тенистых аллеях Цинандали об этом вспоминать не хотелось. Хорошо еще, что удержался и не сказал Нине. За два дня перед венчанием Грибоедова скрутила такая жестокая лихорадка, что в день свадьбы он едва поднялся и с трудом облачился во фрак. Проверил, не забыл ли обручальные кольца, достал, посмотрел на них, и в этот момент рука дрогнула: одно он выронил.
Едва не вскрикнул. Как нехорошо! Как некстати это! Какая дурная примета!
Но последующие события и ангельски прекрасная в белом кружевном венчальном наряде Нина отбросили в забвение неприятное происшествие. Сейчас, когда до окончания отпуска оставались считанные дни, он все чаще вспоминал его.
Медовый месяц истек. Молодожены вернулись в Тифлис. Нина упросила мужа взять ее с собой хотя бы до границы: женщинам в той обстановке враждебности, словно ждавшей своего часа, чтобы испепелить даже стены жилища «неверных», — делать было нечего. И потому чем дальше дорога для Грибоедовых — тем лучше, тем дольше они пробудут вместе. Перед самым отъездом отправились они на крутой склон горы Мтацминда к старому монастырю Давида. Грибоедов любил это место и ту величественную панораму, которая открывалась отсюда.
С отрешенным лицом смотрел он окрест и вдруг оборотился к жене, схватил ее за руки:
— Нина, ангел мой! Я чувствую, я знаю — мне не вернуться. Прошу тебя: не оставляй костей моих в Персии. Похорони вот на этом месте...
Он увидел, как лицо жены исказил ужас. Она хотела еще что-то сказать, губы шевелились, но тщетно. Грибоедов испугался. Начал просить прощения и уверять, что пошутил, да так неловко.
Скоро Грибоедов с молодой женой, со штатом посольства и казачьим конвоем выехал в Персию.
Из письма к В.С.Миклашевич от 17 сентября 1828 года:
«...Жена моя по обыкновению смотрит мне в глаза, мешает писать, знает, что пишу к женщине, и ревнует... Женат, путешествую с огромным караваном, 110 лошадей и мулов, ночуем под шатрами на высотах гор, где холод зимний, Нинуша моя не жалуется, всем довольна, игрива, весела...
«Как все это случилось! Где я, что и с кем!! будем век жить, не умрем никогда». Слышите? Это жена мне сейчас сказала ни к чему — доказательство, что ей шестнадцатый год».
«Ни к чему»?! Видно, женское сердце так сложно устроено, что и искушенному мужскому уму его не постичь. В тех единственных подлинных словах Нины Грибоедовой, что записаны рукой ее мужа, в коротеньких фразах целая поэма о самой себе. Жила-была девочка и вдруг — вознесена! Все вокруг поменяло очертания, цвет, запахи. Это потрясение женщины, перенесенной мужскими руками в иной мир. Уже знакомый Грибоедову, для Нины он откровение, чудо, нечто такое, с чем теперь страшно расстаться. Вот оно откуда это «будем век жить, не умрем никогда». Заговор против несчастья, против разлуки, что сейчас для маленькой княжны одно и то же. Особенная боязнь смерти, когда так беспредельно счастлива. А что, если это — первый сигнал о приближающемся несчастье, итог необъяснимой интуиции любящей и любимой женщины?
С первого мгновения расставанья с мужем Нина, оставшаяся в приграничном Тавризе, вся во власти смутной тревоги. Казалось бы, причин для того нет никаких. Грибоедов последовал дальше, в Тегеран. Для него этот путь не внове. Сделает свое дипломатическое дело и вернется. В Тавризе же она и встретит его. Вдвоем они вернутся в Тифлис, и вдвоем же будут ожидать следующего события — рождения первенца. Нина знает, что будет матерью. Ее душа с благоговейным чувством раскрыта для еще одной любви — любви к будущему ребенку. Итак, счастье...
До наступления нового 1829 года остается неделя. Грибоедов пишет жене письмо. Ни он, ни Нина не знают еще, что оно последнее. Но сколько грусти в строчках о счастливой любви. С каким страхом после этих ласкающих сердце признаний Нина будет ждать следующего письма — и не дождется никогда.
«Бесценный друг мой, жаль мне, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя, и тоска исчезала, теперь чем дальше от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы более не разлучаться...»

* * *
До сих пор неясно и едва ли когда откроется тайна того, что произошло в Тегеране 30 января 1829 года. Иногда восстановлению истины мешает обилие свидетельств, иногда — их отсутствие.
В «тегеранском деле» Грибоедова принято опираться на показания одного человека из русской миссии, поголовно вырезанной толпой фанатиков. В живых остался только секретарь миссии Мальцев, который упоминается в качестве присутствовавшего на венчании Грибоедова. Спасся он случайно. Курьер миссии Ибрагим-бек завернул Мальцева в ковер и оставил в чулане. Все происшедшее известно в пересказе Мальцева. О том, как Грибоедов возглавил недолгую оборону посольства, в минуту смертельной опасности сохранял и присутствие духа, и мужество. О том, как обезображенный труп Грибоедова три дня таскали по городской пыли...
Русское правительство потребовало выдачи тела. Грибоедова обнаружили спустя неделю в мусорной яме, куда свалили всех — тридцать семь — растерзанных русских. Изувеченного до неузнаваемости, его опознали лишь по мизинцу, простреленному на дуэли с Якубовичем.
Через неделю, узнав о гибели миссии, русский консул направил в Тифлис рапорт наместнику на Кавказе И.Ф.Паскевичу. В феврале тот же Паскевич получил известие и от персидского чиновника, жившего в Тифлисе, Мирзы-Салеха.
В феврале Чавчавадзе узнали о страшной участи Грибоедова. Нина же вернулась домой в марте. Родные и домочадцы постарались сразу изолировать ее от внешнего мира.
Но страшную тайну нельзя было хранить вечно. И вот обрывки неясного разговора, из которого Нина улавливает роковые, пронзающие сознание слова: «вдовья доля», «дитя, обреченное явиться в мир полусиротой». Она поняла, что Александра больше нет. Медленно сползла на пол и долго не помнила, не чувствовала, не осознавала ничего. Начались роды.
Сердечная боль была страшнее родовой. Доктор и акушерка, хлопотавшие вокруг Нины, ничем не могли помочь.
Обо всем, что с ней произошло, Нина писала в письме от 22 апреля 1829 года своей знакомой:
«Через несколько дней, проведенных в борьбе с тоской, охватившей меня, в борьбе с неясной тревогой и мрачными предчувствиями, все более раздиравшими меня, было решено, что лучше сразу сорвать покрывало, чем скрывать от меня ужасную правду. Свыше моих сил пересказывать вам все то, что я перенесла: я взываю к вашему сердцу любящей супруги, чтобы вы смогли оценить мою скорбь, я уверена, что вы поймете меня: мое здоровье не могло противостоять этому ужасному удару. Переворот, происшедший во всем моем существе, приблизил минуту моего избавления. Опустошенная душевными страданиями более, нежели страданиями физическими, лишь через несколько дней я смогла принять новый удар, который мне готовила судьба: мой бедный ребенок прожил только час, а потом соединился со своим несчастным отцом — в мире, где, я надеюсь, будут оценены и их достоинства, и их жестокие страдания. Однако его успели окрестить, ему дали имя Александр в честь его бедного отца».
Лишь спустя месяц Нина стала подниматься после горячки. Ни плача, ни жалоб от нее не слышали. День за днем, неделя за неделей — она как бы неохотно прощалась с тем бессознательным состоянием, которое сейчас для нее было лучше жизни. Но вставать заставляла необходимость.
Грибоедов оставался непогребенным, и Нина знала, что гроб с его телом, одолевая бесконечные перевалы, все-таки неуклонно приближается к Тифлису. Стоял уже июнь.
Рассказывали, что за день до того, как траурная арба появилась на улицах Тифлиса, над городом бушевала такая гроза, какой старожилы не помнили. Следующий день был тих и светел. Родственники отговаривали Нину идти к городской заставе встречать гроб. Она настояла на своем и долго молилась перед иконами, прося сил все перенести.
Наступил вечер, когда на дороге, ведущей к Тифлису, появились повозка и люди с погребальными факелами в руках. Они подступали все ближе и ближе, и наконец Нина увидела гроб. Вот тогда сознание оставило ее.
На следующий день Грибоедова отпевали в том самом Сионском соборе, где стоял он рука об руку со своей невестой в белоснежной фате. Тому минуло меньше года.
Просьбу мужа она выполнила — похоронила его на Давидовой горе. И стала хлопотать о памятнике.
Дело оказалось очень сложным. Духовенство не давало согласия, упирая на то, что тяжелый камень вызовет оползень и принесет вред монастырю. Нина взялась на свои деньги укрепить церковь, возле которой был похоронен Грибоедов. Ей и в этом отказали. Тянулись долгие месяцы, прежде чем разрешение было получено.
Нина сама сделала набросок, каким бы она хотела видеть памятник мужу.
Списалась со знаменитым скульптором Василием Ивановичем Демут-Малиновским, и он, не откладывая, приступил к работе.
Памятник был уже готов, а вдова все искала слова, которые остались бы на мраморе вечно. Они пришли к ней ночью.
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?
Незабвенному его Нина».

* * *
«Вся жизнь Нины Александровны после смерти мужа была посвящена родным и друзьям. То был ангел-хранитель всего семейства и существо, которому поклонялось все, что было на Кавказе...»
Так писал один из современников, долго и хорошо знавший Грибоедову. Несмотря на то что средства ее были весьма ограничены, всяк мог рассчитывать на деятельную помощь. Чем беднее, беззащитнее был человек, тем энергичнее шла она на помощь, снабжая деньгами, хлопоча у высокопоставленных лиц, что, как правило, давало положительный результат — отказать Грибоедовой, «популярнее которой», как писали на Кавказе, «никого не было», никто просто не осмелился бы.
Когда в одной из областей Грузии начались волнения, решили обратиться за помощью к Нине Александровне — таков был авторитет этой женщины, так высоко ценились ее ум, такт, знание людей, обаяние, которое к ней приковывало раз и навсегда.
* * *
Вспомните, как говорила о себе лермонтовская Тамара:
Напрасно женихи толпою
Спешат сюда из дальних мест...
Немало в Грузии невест;
А мне не быть ничьей женою!..
Лермонтов словно подслушал тайные мысли Нины Александровны...
Эта женщина, с ее ореолом страданья вокруг прелестной головки, не могла не волновать его. А то, что Михаил Юрьевич был знаком с Чавчавадзе и его дочерью-вдовою, почти не подвергалось сомнению.
Нижегородский полк, где служил Лермонтов, широко пользовался гостеприимством семейства Чавчавадзе. Между «нижегородцами» и хозяевами Цинандали, по замечанию историка полка, «кровная связь». Их появление «на широком, как степь» дворе Александра Гарсевановича служило своеобразным сигналом для всей округи. Размеренная жизнь отступала. Наезжали гости. Дом был полон народа. Где-то спорили, кто-то уединялся для задушевных бесед. Поднимались бокалы, звенели здравицы в честь гостеприимного хозяина и его дочери.
Она — ровесница молодых удальцов в мундирах, у которых при виде богини Цинандали бурлила кровь и молодой хмель ударял в голову.
Начинались лихие забавы, когда каждый хотел щегольнуть: в стрельбе ли, в джигитовке ли.
Все при оружии — кинжал и шашка, пистолет за поясом и винтовка за спиной. Молодой задор бросал «нижегородцев» на коней. Не отставали однополчане-грузины на карабахских жеребцах под персидскими седлами, сверкавшими на солнце камнями и расшитыми серебром и золотом. Ветер в лицо. Свист в ушах. Кто первый, кто самый ловкий, на ком задержит взгляд прекрасных глаз дочь князя Чавчавадзе?
В 1835 году Лев Сергеевич Пушкин, брат поэта, сообщил матери Надежде Осиповне, что «провел две недели в усадьбе вдовы Грибоедова». Главное впечатление — Нина Александровна. Дни, проведенные рядом с нею, отныне для Льва Сергеевича «прекраснейшее для его жизни», она, Нина, — «очаровательная женщина», и он «опять собирается туда».
Светлым видением Нина Александровна входила в жизнь тех, с кем сводила ее судьба. На настороженном воинственном Кавказе не водилось людей сентиментальных — все военные, рубаки, понюхавшие пороху. Живя среди опасности и риска, они редко отдавали себя во власть настроения, но стоило привычной к сабле руке взять перо да вспомнить «невесту Севера», как все они уподоблялись влюбленным восторженным гимназистам.
«Видел ли я что-нибудь подобное?— писал о Нине Александровне тот самый Синявин, который некогда в паре с ней открывал бал. —Нет, в мире не может существовать такого совершенства; красота, сердце, чувства, неизъяснимая доброта! Как умна-то! Божусь, никто с ней не сравнится».
«Одно из прелестнейших созданий того времени, — писала об избраннице Александра Сергеевича Грибоедова современница. — Красавица собою, великолепно образованная, с редким умом, она, безусловно, завоевывала симпатии всех, кто только был с ней знаком. Все, кто только ее знал, люди самых различных слоев, понятий, мнений, сходятся на том, что это была идеальная женщина. Не было мало-мальски выдающегося поэта в Грузии, который бы не посвятил ей несколько стихотворений».
Возле Нины Грибоедовой всякому хотелось быть лучше, благороднее, умнее. Вот где находило подтверждение известное высказывание: «Мужчины пишут законы, женщины образуют нравы». Во всем, что сочинено в честь «невесты Севера» и в стихах, и в прозе, заметно одно: мужчины вспоминают чувство, которое женщины уже давно не вызывали, — благоговение! Они уподобляются жрецам в храме. Пылкие речи заменяются робкой молитвой. Они чувствуют себя во власти чего-то более высокого, нежели красота и пленяющая женственность.
«Улыбка Нины Александровны все ли так хороша, как благословение?.. При свидании скажите ей, — просит генерал Л.Л.Альбрандт приятеля, жителя Тифлиса, — что и здесь, за дальними горами, я поклоняюсь ей, как магометанин солнцу восходящему».
Что к этому прибавить?..
Люди не любят обременять себя зрелищем чужой печали, пусть даже потаенной. Она смущает, угнетает дух и настроение. К Нине же Александровне тянулись, общества ее искали — лучшее свидетельство тому, что она не производила впечатления человека, которому постыл мир и все сущее в нем. Никто не замечал в Грибоедовой ни малейшего желания из-за своего трагического прошлого оказаться в глазах других на особом счету. Вспоминали, что Нина Александровна «всегда охотно делила и понимала веселость других».
Приветливый взгляд Нины Александровны, ее общительность и, казалось, спокойное состояние духа вводили в заблуждение многих. И действительно: разве время не лечит? Искатели руки Нины Александровны не переводились в течение всей ее — увы! — недолгой жизни. Они не переставали надеяться, что в конце концов трагедия погибшей любви отойдет в прошлое и уступит место естественным стремлениям красивой женщины обрести семью, обожающего ее человека.
Среди поклонников Нины Александровны были люди очень достойные, доказавшие свою преданность. С каждым из них она была бы спокойна за свою судьбу. Но всякий раз она отказывала. И любящие ее не оскорблялись этим отказом, продолжали ждать, надеяться, снова предлагали руку и сердце и снова слышали ее тихое, твердое «нет».
Почему так? Какая в том справедливость, если одна погибшая жизнь хоронит заживо другую? Разве память об одном человеке так уж несовместима с привязанностью к другому? Да был бы доволен сам Грибоедов долей своей Нины, обрекшей себя на одиночество, на отказ от радостей материнства?..
А тоску — глубокую, непреходящую — она чувствовала. После смерти родителей образовавшаяся пустота мучила Нину Александровну. Недаром, когда ее невестка ожидала очередного ребенка, она буквально взмолилась:
— Вас окружают дети, а я совсем одна. Отдайте мне того, кто должен появиться на свет.
Давид Александрович обещал, что, если родится девочка, сестра возьмет ее и будет растить. Радости Нины Александровны не было предела: хоть одна молитва была услышана небом. Маленькая Катя родилась хилым, болезненным ребенком. «Мама Нина» самоотверженно выхаживала девочку. Кроватка Кати стояла рядом с кроватью Нины Александровны. Она не разлучалась с воспитанницей, та обожала ее, и слезы, которые не всегда удавалось спрятать вдове, были первыми Катиными огорчениями.
— Кто тебя обидел, тетя? Ну почему ты плачешь?
Нина Александровна брала девочку на руки, прижимала к себе:
— Я просто так, Катенька. Больше не буду. Посмотри, я уже улыбаюсь...
«Мама Нина», правда, отлучалась. Это происходило каждый день, и, чуть подросши, девочка уже знала, что тетя ходит на могилу. Иногда брала и ее.
Еще воспитанница Нины Александровны запомнила шкатулку, всегда стоявшую на столике в их с тетей спальне. Ей не раз приходилось видеть, как та открывала крышку, водила пальцами по темному дереву. Потом лицо тети становилось странным, словно она, сомкнув веки, что-то силилась вспомнить и не могла, — и это очень мучило ее. Потом она опускала голову на поднятую крышку, плечи ее начинали мелко-мелко дрожать.
...Воспитанница Грибоедовой, Екатерина Давидовна Астафьева, на склоне лет вспоминала: «В 1871-м мать моя передала мне тетину шкатулку, говоря: «Береги, она была очень ценной для тети твоей, в ней когда-то хранились бумаги Александра Сергеевича Грибоедова».
...Люди едва ли когда поймут, что хранящие верность не совершают никакого усилия над собой. Это нечто само собой разумеющееся. Их ноша легка. Нина Александровна удивилась бы, услышав, что ее жизнь называют подвигом любви. Если бы ей хотелось, она полюбила бы другого. Но это было невозможно. Грибоедов, мертвый, легко справлялся с соперниками. Он оставался самым лучшим, умным, красивым. Как это удается тем, кого давно нет на свете, почему их любят, а живых забывают, легко заменяют другими — загадка...
* * *
Осенью 1856 года в Москве состоялась коронация нового царя, Александра II. Екатерина Чавчавадзе-Дадиани, ставшая после смерти мужа правительницей Мингрелии, разумеется, должна была присутствовать на торжественной церемонии. В этой поездке ее сопровождала сестра, Нина Грибоедова, ей шел сорок пятый год. Краски молодости покинули лицо «мадонны Мурильо», но теперь, вопреки всему, что-то истинно божественное, отрешенное от суеты, мелочных ухищрений и забот стало проявляться в нем. На женщину, чей скромный наряд оживлялся лишь белым воротником, оглядывались, где бы Грибоедова ни появлялась. Шептали вслед: «Кто она?»Узнав, смотрели пристально и цепко, словно то было видение, которое появляется лишь раз в жизни, но потом, оставаясь недоступным забвению, светлым воспоминанием уходит в мемуары, в семейные предания.
Так было и тем вечером, когда Нина Александровна с сестрой появилась в Малом театре. Давали «Горе от ума». Актеры знали: в зале сидит вдова Грибоедова.
За кулисами чувствовалось волнение еще и потому, что спектакль был внеочередным, незапланированным. Дело в том, что в те дни, которые сестры предполагали еще быть в Москве, в афише Малого значились совсем другие спектакли. Нина Александровна, словно предчувствуя, что другого случая уже не представится, обратилась к поэтессе Евдокии Ростопчиной. Та была на короткой ноге с театральным начальством. Нельзя ли показать «Горе от ума»?
Ростопчина отозвалась с горячим сердцем, без промедления. «У меня к вам поручение, милостивый государь Алексей Николаевич, — писала она управляющему конторой театров Верстовскому. — Здесь теперь находится вдова Грибоедова и сестра ее, правительница Мингрелии. Они обе очень желают видеть на сцене «Горе от ума» и просят доставить им это наслаждение».

***
...Летом 1857 года в Тифлисе началась паника: из Персии пришла страшная гостья — холера. В Сионском соборе экзарх Грузии отслужил молебен, прося Всевышнего заступиться за несчастных людей. Смерть косила направо и налево. Молотки гробовщиков не умолкали даже по ночам, и казалось, скоро не останется живых, чтобы хоронить мертвых.
Люди богатые давно покинули город, оставив слуг сторожить добро. Знакомые и родные Нины Александровны, отправляясь в свои отдаленные имения, умоляли ее ехать вместе с ними. Она отказалась. Все, кто знал кроткую Нину, понимали — увещевания бесполезны. У нее один ответ: «В городе всего два врача да община сестер милосердия при русском госпитале. Я лишней у них не буду». И провожала, и махала уезжавшим вслед рукой.
...Она заразилась и знала, что умирает. Почти три десятилетия ее вдовства кончались вместе с жизнью. В последний миг забытье оставило ее, и склонившейся сиделке Нина Александровна сказала очень разборчиво, собрав последние силы:
— Меня... рядом с ним.
И ушла — с облегчением, быстро, словно торопясь на свидание, которое давно ей было обещано и так долго, так мучительно откладывалось.
Высоко над Тбилиси, в монастыре Святого Давида, что на горе Мтацминда, покоится их прах. Сюда, к увитой плющом нише с двумя могилами, приходит много людей. На одном из надгробий, обхватив распятие, рыдает коленопреклоненная женщина, отлитая из бронзы. Все свое великое и трепетное чувство вложила Нина в слова, выбитые на холодном и тяжелом черном камне могильной плиты:
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»

Людмила Третьякова. "Красавицы не умирают..."

Пьер Огустен Бомарше

Admin — Sat, 24 Jan 2026 20:27:11 GMT

24 января 1732 года родился Пьер Огустен Бомарше (Пьер-Огюстен Карон).

Он прожил жизнь, наполненную приключениями, славой, богатством, властью. Он был часовщиком, придворным, арестантом, писателем, шпионом, революционером. Этот человек воплотил в себе всю эпоху Просвещения — от надежд до разочарования.
Бомарше — это характер веселый, активный, искрящийся. Талант приносит ему богатство, а упорство — славу. Он терпит поражение, но с блеском превращает его в победу. Опасные приключения возвращают ему деньги и влияние, и каждый этап своей жизни он освещает пером.
Пьер Огюстен Карон родился в 1732 г., 24 января, в семье часовщика, и этот факт, казалось, определил его дальнейшую жизнь. Тем более, что юноша проявил настоящий талант: изобрел приспособление, позволившее делать часы миниатюрными, которое используется до сих пор. Его часики-кольца стали фирменным изделием, принесшим немалые деньги. Но о своем праве на это изобретение заявил швейцарский часовщик, и тогда Карон решил спор весьма оригинально: обратился с ярким посланием, но не в суд, а в академию наук. Опираясь на логику и прекрасный стиль, он доказал свой приоритет. Так проявился его талант литератора, к которому добавился еще и музыкальный: Карон недурно играл на флейте и арфе. Честолюбие молодого образованного человека соответствовало его достижениям.
Герой-скандалист
Карон мечтает войти в высший свет на правах равного. Его часики украшают пальцы многих дам и кавалеров, он представлен королю Людовику XV, но это все не то. Карон решается на шаг, который должен помочь достижению цели, — заключает фиктивный брак. Это мадам де Бомарше. Она вдова, старше его, достаточно состоятельна. Карон к этому времени тоже вдовец, а его деньги увеличивают их состояние. Но фиктивная любовь становится настоящей, а на общие деньги новоявленный дворянин де Бомарше купил пост контролера королевской кладовой. Это означало, что, роскошно разодетый, он поддерживал блюдо, на котором королю подавали еду, и даже был удостоен чести ставить его перед королем. Сбылась мечта: он вошел в мир, о котором так грезил, и с головой окунулся в новую жизнь. Позднее о нем говорили, что де Бомарше «любил все — славу, деньги, философию, удовольствие, а больше всего шум». Королю нравится иногда послушать весельчака Бомарше, а наследный принц (дофин) с некоторым удивлением замечает, что во всем государстве Бомарше — единственный человек, который не боится сказать правду в глаза, причем не делая из этого скандала. Его назначают учителем музыки, обучающем игре на арфе четырех дам, незаконнорожденных дочерей Людовика XV. Бывший плебей становится влиятельной особой, с которой раскланиваются вельможи в аллеях Версальского парка. Разумеется, он включается в дворцовые интриги.
Бомарше примыкает к таким же людям, как и он, не имевшим дворянского происхождения и добившимся всего благодаря уму и ловкости. Вся Франция знает маркизу де Помпадур, главную фаворитку короля, чье влияние огромно. Она — урожденная Пуассон, ее отец — служащий банкира Дюверне, который является также графом дю Ферьером и сеньором де Плезаном, государственным советником короля и хранителем его казны. Он такого же незнатного происхождения, что и Бомарше и Помпадур, сын хозяина постоялого двора в Альпах. Свое богатство Дюверне сколотил во времена регента Филиппа Орлеанского, а во времена Людовика XV благодаря Помпадур достиг фантастического богатства. Его частным агентом и становится Бомарше. Но близость к власти не только дает преимущество, но и таит в себе угрозу.
Семилетняя война стоила Франции миллиона солдат, 2,5 миллиарда франков и территориальных потерь. Дюверне тоже много потерял. Когда 17 июля 1770 г. 86-летний банкир умер, его имущество оценили в 1,5 миллиона ливров, что изумило многих, прежде всего наследников, надеявшихся как минимум на сумму в десять раз больше. Его внучатый племянник граф де ла Блаш, естественно, был очень недоволен и потому категорически отверг требования Бомарше оплатить долговое обязательство в 15 тысяч ливров, выданное тому Дюверне. Он объявил обязательство подлогом, а в ответ на резкие высказывания Бомарше добился наложения ареста на его имущество. Бомарше не собирался отступать, ведь сумма была для него значительная, и подал в суд. Но тут пришла новая беда.
Нравы двора были весьма свободные, любовные приключения служили одним из основных источников новостей. Особенно любили при дворце обсуждать скандалы. Так герцог де Шон узнал, что у его любовницы есть еще один поклонник. Это был Бомарше, ставший к этому времени вдовцом. По правилам такой конфликт должна была решить дуэль, но не между дворянином и плебеем. Герцог ворвался в дом Бомарше и устроил там грандиозный переполох. Вызванные полицейские не решились действовать против столь важной персоны, и тогда Бомарше восстановил порядок сам — выставив герцога при помощи обыкновенного пинка. За подобное оскорбление дворянина по приказу короля Бомарше отправили в «прекрасный замок, с тройными дверями и решетками на окнах» — тюрьму.
Чтобы окончательно уничтожить врага, граф де ла Блаш договорился с газетчиком Маренном. И тот стал пересказывать сфабрикованные письма, в которых Бомарше изображался как совратитель, убийца трех жен (хотя был женат лишь дважды), аферист и прочее. Причину ареста знали немногие, король запретил касаться этого вопроса, дабы не компрометировать герцога и пэра Франции. Казалось, дело Бомарше проиграно…
Но не зря он говорил: «Когда моя голова полна дел — к черту занятия литературой, но если дела кончены, рука тянется к перу и бумаге, и я охотно болтаю чепуху». Чтобы расправиться со сплетниками, Бомарше пришлось объединить литературу и дела.
Вначале Бомарше решил идти знакомым путем: дать взятку судье, передав тому через его жену 100 луидоров и часы с бриллиантами. Госпожа Гезман принимая «дар» заявила: «Невозможно жить прилично на то, что мы получаем, но мы умеем ощипать курицу так, что она у нас и не пикнет». Позднее госпожа судейша потребовала еще 15 луидоров для секретаря. Однако судья Гезман, поразмыслив, решил стать на сторону более сильного: Бомарше обвинили в подлоге и попытке подкупа. За это его наказали: предали моральному осуждению, лишили подданства и гражданских прав. Естественно, негласно взятка была возвращена, за исключением 15 луидоров, и тогда Бомарше решил сам подать в суд. Этот суд стал началом грандиозного скандала.
Все детали процесса Бомарше освещал в «Мемуарах», поразительном документе: с одной стороны, юридической апелляции, с другой — политическом памфлете на нравы эпохи. Не имея шансов добиться справедливости в зале суда, Бомарше применил оружие, ранее невиданное: обращение к общественному мнению. Мемуары выходили в течение 1773 — 1774 гг., их читали во Франции, а затем и в других странах Европы. Причем там не было ни одного слова лжи, ведь это был юридический документ, и в то же время он читался как литературное произведение. В образе судьи, его супруги и других своих врагов Бомарше отобразил все нравы эпохи. Сам король вместе с новой фавориткой Дюбари, сменившей умершую Помпадур, читал эти «Мемуары». Судья — сухой педант, отец незаконнорожденного сына, отказался ради собственного спасения от жены. Госпожа Гезман, глупая и ограниченная, весь процесс вела себя по принципу «сам дурак!», но Бомарше ни в коем случае не стремился оскорбить ее, он не хотел потерять симпатии женщин. После допроса, когда госпожа Гезман окончательно запуталась, Бомарше прямо, но своеобразно обвинил ее в клевете: «Как она могла сказать, что ей тридцать лет, когда на вид ей не дашь больше восемнадцати?» Женщина, за минуту до этого метавшая громы и молнии, милостиво улыбнулась и по окончании заседания попросила Бомарше проводить ее до кареты. Хотя и назвала его при этом человеком «себе на уме».
Процесс закончился странно. Гезмана выслали из Парижа. Бомарше вновь подвергли моральному осуждению, но в тот же день в его доме побывали с визитами все известные люди города, а принц королевской крови дал в его честь обед. Эгоистичный монарх, казалось, с удовольствием наблюдал, как его монархия катится под откос. Тем не менее вежливо, но твердо Бомарше было сказано, что, несмотря на полученное удовольствие, его величество не желает более появления чего-то подобного «Мемуарам».
Шпион и революционер
Бомарше нужно было думать о дальнейшей жизни. Правда, король не оставил своего любимца без внимания. Ему предложили место в «секрете короля» (разведке). Первые же поручения были как раз в духе Бомарше.
В Лондоне собралось немало эмигрантов, по тем или иным причинам вступивших в конфликт с короной. Они вовсю пользовались свободой прессы, критикуя короля. Один из них, Тевено де Моранд, подготовил книгу, в которой описывались похождения мадам Дюбари и нравы двора. Попытка похитить шантажиста закончилась неудачей, покушавшихся искупали в Темзе. Тогда для переговоров прибыл некий шевалье де Ронак. Этот псевдоним был анаграммой фамилии Карон. Как заявил Бомарше, после изобретения денежных знаков все проблемы стали решаемы. Переговоры были трудными, стороны с яростью торговались. Моранд получил 32 тысячи ливров и пенсию в 4 тысячи, после чего в присутствии Бомарше уничтожил все экземпляры книги. Более того, Бомарше завербовал Моранда как агента.
Шевалье д,Эон стал еще одним «клиентом» новоявленного разведчика. С ним было труднее, он имел документы более опасные, был любимцем англичан и популярной личностью, известной также тем, что переодевался в женщину. Деньги и здесь решили проблему, но взамен шевалье пришлось взять на себя обязательство носить женское платье до конца дней. В своих письмах Бомарше пишет о нем не иначе, как о женщине, точно так же к д,Эону обращаются и другие лица, что до сих пор вызывает споры о том, какого пола был этот человек. В отместку шевалье стал ухаживать за Бомарше, выводя того из себя. Тем не менее они подружились.
В это время умер Людовик XV. Людовик XVI поручил завершить все дела. Бомарше пришлось поездить по Европе, гоняясь за новым шантажистом, его даже приняла австрийская императрица Мария-Терезия, но ее канцлер Кауниц арестовал его за инсценировку нападения разбойников под Нюрнбергом с целью подставить шантажиста. А в итоге за выполненную работу Бомарше вернули гражданство и права.
23 февраля 1775 г. на сцене «Комеди Франсез» состоялась премьера «Севильского цирюльника». Фигаро — это и есть сам Бомарше, ловкий, умный, помогающий своим знатным хозяевам. Комедия была сочетанием прекрасных диалогов и политических идей XVIII века.
Поправились и денежные дела. Бомарше при поддержке короны организовал поставку вооружения в США, восставшие против Англии.
Разочарование
Подлинными вождями Просвещения принято считать Вольтера, Руссо, Дидро, но Бомарше помог сделать их идеи общедоступными, показать, как они действуют на практике. Он, Фигаро, полный сил, надеющийся только на себя, добивается всего в жизни, и это справедливо. Жизнь Бомарше была иллюстрацией передовых взглядов. Американская революция, с одной стороны, стала удобным поводом ослабить врага — Англию, с другой — была воплощением надежд на перемены в самой Франции. В 1785 г. Бомарше пишет «Женитьбу Фигаро». Если раньше его герой помогал своим хозяевам, то теперь он им противостоит и побеждает. Людовик XVI, начавший с реформ, потом отказался от них, вызвав разочарование. «Мне придется сначала разрушить Бастилию, прежде чем разрешить эту пьесу», — сказал король после прочтения. Но пьесу поставила его жена — Мария-Антуанетта.
Революция началась в 1789 г. с разрушения Бастилии. Как ни странно, Бомарше не нашел себя в новом мире. Вначале он успешно проворачивал операции с оружием, но происходившие перемены вызвали у него тревогу. В 1792 г. он написал третью пьесу с теми же героями, но это уже была не комедия, а драма. Его Фигаро считает, что цели достигнуты, сословия уничтожены, права всех равны. Он не хочет гибели тех людей, которые ему дороги.
Но революция шла своим путем. Бомарше пришлось посидеть в тюрьме, он пережил якобинский террор, познал власть «жирных котов» Директории и умер в 1799 г. — уже при Наполеоне.
Он взял от жизни все, сумев при этом сохранить себя.

Безумный День, Или Женитьба Фигаро. (Театр сатиры, 1974)

Михаил Ромм. Исповедь режиссера.

Admin — Sat, 24 Jan 2026 15:31:45 GMT

24 января 1901 года родился Михаил Ромм (24 января 1901— 1 ноября 1971).
Михаил Ромм известен не только своими киноработами, но и как блестящий педагог, воспитавший целую плеяду прекрасных режиссеров. Среди его учеников: Григорий Чухрай, Василий Шукшин, Александр Митта, Андрей Тарковский, Никита Михалков, Сергей Соловьев, Андрей Кончаловский, Андрей Смирнов...
В 1930 году Ромм дебютировал в кино как соавтор сценария фильма «Реванш». В 1931 году режиссер Александр Мачерет пригласил его ассистентом на фильм «Дела и люди», а в 1933 году Михаилу Ильичу была поручена первая самостоятельная работа — немой фильм «Пышка» по произведению Ги де Мопассана. Потом были «Ленин в Октябре», «Мечта», «Убийство на улице Данте», «Девять дней одного года», «Обыкновенный фашизм»...

На фото: Михаил Ромм и актрисы Евгения Кузьмина и Фаина Раневская на съёмочной площадке фильма «Мечта»

Иду длинным, бесконечным коридором на киностудии "Мосфильм", открываю дверь комнаты и сразу, с полуфразы, слышу голос, знакомый по фильму "Обыкновенный фашизм":
- ...парижским "Мулен Руж". Танцуют не женщины, а половые признаки.
Михаил Ильич Ромм сидит в окружении студийного народа - помрежи, ассистенты, редакторы - и рассказывает что-то чрезвычайно увлекательное. Меня представляют мэтру, и я ещё не знаю, что следующие месяц-полтора буду полноправным участником этих посиделок: Ромм травит свои байки, а "молодёжь" в возрасте от двадцати до сорока - слушает.
Кажется, мэтр знает всё. Кроме, конечно, будущего. Я приглашён консультантом по архивам на документальную картину "Первые страницы", которая - увы! - окажется последней завершенной лентой режиссёра. И уж вовсе трудно себе представить, что лет через десять именно мне придётся составлять комментарий к академическому трёхтомнику сочинений покойного Михаила Ильича.
А Ромм между тем, наскоро для знакомства пожав мне руку, продолжает "травить" - что-то о растленной буржуазной рекламе:
- Там не талант требуется, а грубая доходчивость. Например, как нефтяная компания "Эссо" навязывает своё топливо? Висит яркий плакат со страшным оскаленным тигром. И текст: "Заливая бензин "Эссо", вы сажаете в свой бак тигра. - Глупость-то очевидная. Тигр - зверь не тягловый. Но броско, парадоксально. Покупают...
Фильм "Первые страницы" делается неспешно, неутомительно. Кажется, серьёзно "пашут" только ученики - Костя Осин и Серёжа Линков. А Михаил Ильич проходится рукою мастера. Однако ж картина посвящена злободневной на тот момент теме - как в раннем советском искусстве создавался образ Ленина. Зато сюжеты из истории Гражданской войны и двадцатых годов подвигают режиссёра на бесконечные воспоминания - те же "байки" о знаменитых людях, о замечательных случаях.

Оказывается, молоденький Миша Ромм во время Гражданской войны был в чине, соответствующем генеральскому. Потом, уже в мирные годы, каждая следующая военкоматская переаттестация понижала его в звании - пока не стал он числиться среди нормального среднего комсостава. О том, чем он занимался после 1917 года, режиссёр вспоминать не любил, хотя упоминал вскользь: руководил продотрядами, вытряхивал хлеб у кулаков в разных губерниях.
Тут я соображаю: вот, значит, на чём основан знаменитый эпизод из роммовского фильма "Ленин в 1918 году" - беседа вождя с кулаком. Крестьянин в потрясающем исполнении Николая Плотникова объясняет Ленину-Щукину, что нельзя, мол, мужика топтать. На нём всё держится. Деревня без города худо-бедно проживёт, а вот город без деревни, без хлебушка-то - как?

Это генерал от продразвёрстки, конечно, вынес из бесед с обиженными крестьянами в каком-нибудь вечно незабываемом девятнадцатом году.
Как-то, набравшись храбрости, я спросил Ромма:
- Михаил Ильич, а сами-то вы Ленина видели?
- Видел однажды. Я в начале двадцатых в Москве бедствовал, перебивался случайными заработками. Как-то торговал книгами с лотка в кинотеатре на Таганке. А в зале - митинг. Ну, вот, Ленин перед выступлением и остановился возле моего лотка. Взял какой-то том в руки и спрашивает: "Это что за книга?". Я говорю: "Не знаю". А он: "Стыдно, милостивый государь. Что же это вы: не знаете, чем торгуете?". И ушел.
Ещё запомнился мне монолог Ромма о том, как на съёмки картины "Ленин в Октябре" пригласили известного коминтерновца Дмитрия Мануильского. Он, говорят, талантливо, совершенно неотличимо от оригинала имитировал голос Ильича. Вот он-то, Мануильский, и ставил актёру Щукину знаменитую ленинскую картавость. Заодно Мануильский рассказывал, какие весёленькие розыгрыши происходили в Кремле. Например, нарком просвещения товарищ Луначарский мирно подрёмывает в кабинете, и вдруг из коридора раздаётся громкий раздраженный голос Ленина:
- Ну нет! На этот раз такое безобразие Луначарскому с рук не сойдёт! Да его расстрелять мало!
Луначарский вздрагивает, выбегает в коридор и испуганно лепечет:
- Что? Что такое, Владимир Ильич? В чём дело?
В коридоре никакого, конечно, Ленина нет, а вокруг Мануильского умирает со смеху большая ватага наркомов.

Рассказывая свои истории, Ромм не лицедействовал, не пытался перевоплощаться в героев. Но в его голосе, мимике и жестах всё-таки возникал какой-то странный, условный, но всё-таки достоверный театр одного актёра. Мэтр чуть склонял голову, чуть протягивал руку с нервными длинными пальцами, и вы просто физически ощущали крестьянскую рассудительность мужика или интеллигентный испуг Луначарского. О выразительности роммовских пальцев можно было бы написать целый искусствоведческий трактат.
В двадцатые годы наш маэстро был ваятелем, учился в скульптурной мастерской знаменитой Анны Семёновны Голубкиной. Так и вижу: сильные, эластичные пальцы Михаила Ильича погружаются в мокрую глину, и под ними возникает "масочка" - тонкий, выразительный портрет человека. Сам Ромм вспоминал о своём ваянии редко. И обычно иронически. Например, рассказывал, как ему задали слепить гигантскую скульптуру рабочего для сельскохозяйственной выставки 1923 года в Москве. Он тогда сильно нахулиганил - придал обобщённому героическому пролетарию черты своего собственного лица. Принимающая комиссия с ужасом обнаружила у символической фигуры капризно скривленные губы и длинный семитский нос. Некомпетентная комиссия велела нос всё-таки подкоротить.
- На сколько? - спросил Ромм.
- Ну, не знаем. Сантиметра на три.
Нос Ромм подкоротил, но в масштабах гигантской скульптуры эти три сантиметра оказались совершенно незаметными.
В жизни крупного мастера ничто не проходит бесследно. Рука бывшего скульптора хорошо видна в композиции фильма "Обыкновенный фашизм". Ещё со времен Родена - а может, и раньше - известен парадокс скульптурного творчества: берется каменная глыба, отсекается всё лишнее. Вот и статуя. Точно так же Ромм брал глыбу немецкой кинохроники времен Третьего рейха, "отсекал" всё лишнее - получался великий фильм о тоталитарных ужасах ХХ века.
Я поделился с Михаилом Ильичом этим наблюдением. Он рассмеялся, а потом сказал:
- Э-э, куда метнул. Но если вам хочется так думать - думайте. Ни спорить, ни соглашаться я не стану.

Как раз в разгар наших усилий на ниве "Первых страниц" в Москву приехал французский профессор Марк Ферро. Он прославился тем, что выдвинул совершенно экстремистскую идею: историю ХХ века надо, дескать, не на бумаге писать, а следует воспроизводить на экране с помощью кинокадров и фотографий. Бумажная, обыкновенная история тихо умрёт на обочине общественных интересов. Одну из таких экранных "монографий" наша киногруппа во главе с Михаилом Ильичом смотрела на "Мосфильме". Трудно передать, какая это была занудная тягомотина. В точной исторической последовательности за свержением кайзера Вильгельма шла Версальская конференция, а Рузвельта сменял Трумэн. При этом диктор назойливо и быстро, чтобы успеть за изображением, сообщал, что происходит. И ещё пытался всё это аналитически осмыслить.

Когда наконец в зале зажегся свет, Ромм торжествующе нас всех оглядел и сказал:
- Помните, что сказала мама, показывая дочке безрукую статую Венеры Милосской? "Вот, девочка, что с тобой будет, если ты не перестанешь грызть ногти". Так вот. Ферро вам показывает, что с вами всеми будет, если вы историческую ленту попробуете монтировать в простой реальной последовательности, без образного осмысления материала.

Сам Ферро на просмотре не присутствовал, поэтому Михаил Ильич выдал по поводу фильма несколько весьма энергичных выражений.
Потом я подошёл к мэтру и, стараясь не придавать голосу излишнего ехидства, спросил:
- Михаил Ильич, вот вы только что сравнивали фильм с Венерой Милосской. Со скульптурой. Отчего бы это, а?
Ромм на мгновение задумался. Видимо, не сразу вспомнил наш с ним разговор:
- Да-да, помню. Это ведь вы убеждали меня, будто монтировать "Обыкновенный фашизм" я учился в скульптурной мастерской? Ладно, будет время, мы вашу фантастическую идею обсудим. Или даже разомнём.
Тут он быстро, красивым движением сжал и разжал пальцы.
Но на искусствоведческую дискуссию времени, понятно, не хватило. Наша работа над фильмом подошла к концу, я перестал ездить на "Мосфильм", общение с Роммом прервалось. Даже не помню, была ли у "Первых страниц" премьера. Фильм о Ленине никому, кроме партийного начальства, не был нужен. А начальство относилось к Ромму недоверчиво и подозрительно. Так что картина, почти не пройдя в прокате, сразу легла на архивную полку и стала достоянием историков и фильмотекарей.
Если б судьба свела меня с Роммом ещё раз, я не стал бы докучать ему глубокомысленными вопросами. Просто сидел бы молча. И без конца слушал бы его байки...
Поздней ночью или ранним утром, когда фонари ещё горели, но свет их уже не давал бегущей впереди тени, я шёл по Газетному переулку.
На углу Тверской два господина остановили меня.
- Милостивый государь, - сказал один из них, приподнимая шляпу, - прошу вас, укажите, как нам пройти к памятнику поэту Пушкину.
- Прямо.
И я тотчас узнал другого, который не произнёс ни слова. Я узнал его, несмотря на то, что щёки его были бриты и мягкая шляпа покрывала его голову.
Высокий поблагодарил, и оба поспешно направились вверх по Тверской. Благоговение, восторг и ужас приковали меня к месту. Через несколько минут я бросился их догонять.
Пушкин шёл легким шагом, размахивая руками, в то время как его спутник медленно волочил громадные ноги и не отставал.
Уже подходя к Страстной площади, я решительно обогнал их и, снявши шляпу, обернулся лицом к Нему.
Он взглянул на меня быстрым и весёлым взглядом и остановился.
- Вы поэт Александр Сергеевич Пушкин? - спросил я, удерживая сердце рукою.
- А вам зачем, сударь? - строго возразил его высокий спутник.
- Не правда ли, вы Пушкин, - продолжал я с отчаянием, заглядывая Ему в лицо.
- Истинная правда, если вы точно в этом уверены, - сказал Пушкин голосом, поразившим меня на всю жизнь.
Я глубоко Ему поклонился и остался неподвижен.
Придя домой, я поспешно и жадно разорвал всё написанное мною ранее. Всё, чем дышал я до тех пор, стало мне чуждым. Слова, сказанные им, звучали во мне всё время, собственный голос не доходил до меня.
Трепетно и терпеливо ждал я новой встречи. Я искал Его, тщетно заглядывая в лица встречных. Целыми днями бродил я по шумным панелям Москвы и каждую ночь сторожил пустую и светлую Тверскую.
Ровно через десять лет я снова увидел Его.
Он быстро шёл по Мясницкой, приветливо мне кивнул и исчез за углом.
21 июня 1921

Михаил Ильич Ромм умер 1 ноября 1971 года в Москве.

Автор: Виктор Листов

"Рыжий священник" Антонио Вивальди.

Admin — Mon, 08 Dec 2025 04:52:50 GMT

Антонио Вивальди. Неизвестный художник.
Во все времена люди искусства стремились наполнить мир красотой и гармонией, искали в них утешение и смысл бытия. Эпоха принимала все, но, обладая переменчивым нравом, то возвеличивала творца, то ниспровергала.
Не сделала она исключение и для Антонио Вивальди. В 1770 году, спустя всего 30 лет после его смерти, имя Вивальди даже не упоминается в списке итальянских композиторов. В XIX веке о нем говорили лишь как о композиторе, чьи ноты переписывал великий Бах. А в начале XX века произошло чудо: с 1912 по 1926 годы была найдена большая часть его произведений, и за короткое время его музыка облетела весь мир, тронула души многих и многих. Она словно ждала подходящего момента, чтобы зазвучать вновь. Может, наше время чем-то сродни той непростой эпохе?
После почти 200-летнего забвения Антонио Вивальди вернулся в мир! Сейчас редкий оркестр не имеет в своем репертуаре знаменитых «Времен года». Любой музыковед скажет вам, что это картины природы, понятные каждому: пение весенних птиц, летняя гроза… Но в руках гения все приобретает иной смысл: знакомые образы вызывают ассоциации с чем-то более тонким и глубоким — не просто с картинами природы, но с ее законами. Владимир Спиваков как-то назвал это произведение «фреской человеческой жизни», ведь человек проходит тот же путь, что и природа — от рождения до смерти.
Какая же она — фреска жизни самого Антонио Вивальди?
4 марта в 1678 году в Венеции в семье парикмахера и музыканта Джованни Батиста Вивальди родился первенец Антонио.
«Мы создаем наши города, а они создают нас», — говорил Аристотель. Венеция — бесчисленные острова, соединенные каналами, пышные дворцы и соборы, четкий ритм колоннад, гармоничность пропорций... Венеция — свободная республика, устоявшая и перед завоевателями, и перед Ватиканом. На отвоеванном у моря пространстве жизнь била ключом. «Вместо улиц там каналы, Вместо будней — карнавалы», — пелось в народной песенке. Если во Флоренции карнавал проходил раз в год, то в Венеции прерывался лишь на время Великого поста, в театрах почти не играли трагедий, город был наполнен музыкой — песни гондольеров, оперные арии…
Именно здесь в 1637 году был открыт первый в Италии общедоступный оперный театр. Опера была всенародной любимицей: театры ломились от жаждущих новых зрелищ. Конечно, за пышными фасадами скрывалось и другое: огромные долги, дворцы соседствовали с грязными лачугами, не собиралась сдаваться инквизиция, наводнив город шпионами… Но жизнь не переставала бурлить, рождая новые таланты.
Бурный характер города передался юному Антонио, вот только проявлять его не получалось: от рождения у него был серьезный недуг — сдавленная грудь, всю жизнь его мучила астма, и он задыхался при ходьбе. Но зато от отца вместе с огненным цветом волос и столь же огненным темпераментом мальчик унаследовал музыкальные способности. В доме Вивальди часто звучала музыка: отец играл на скрипке, дети учились играть на музыкальных инструментах (в то время это было обычным делом), а еще они затевали веселые игры, порой драки.
Антонио с удовольствием разделил бы с братьями их жизнь, полную приключений, но не мог, и всю свою энергию, все свои мечты он передал музыке. Скрипка сделала его свободным. Физический недостаток не мог повлиять на внутренний мир мальчика: его воображение поистине не знало преград, его жизнь была ничуть не менее яркой и красочной, чем у других, просто жил он в музыке.
Новая жизнь для Антонио началась, когда его отца пригласили в капеллу собора Сан-Марко, крупнейший оркестр тогдашней Италии. Четыре органа, большой хор, оркестр — величественное звучание музыки поражало воображение. Семилетний Антонио не пропускал ни одной репетиции, жадно впитывал музыку мастеров, в том числе Монтеверди, «отца итальянской оперы».
Вскоре Джованни Легренци — знаменитый скрипач, композитор и педагог — заинтересовался талантливым мальчиком. Кроме музыкальных знаний Легренци привил ему желание экспериментировать, искать новые формы, чтобы ярче и точнее выражать свои замыслы. Антонио начал писать музыку (сохранились произведения, которые он написал в 13 лет)… Но жизнь сделала резкий поворот.

Священник-виртуоз
Джованни Батиста Вивальди, возможно, из-за слабого здоровья сына решил сделать его священником, ведь сан всегда обеспечит положение в обществе. И вот Антонио начал подниматься по церковной лестнице: уже в 15 лет Вивальди получил тонзуру и звание "вратаря" - низшей степени священства, предоставлявшей право отворять врата храма. В последующие годы он принял еще три низших и две высших степени посвящений, необходимых для получения звания священника и права служить мессы. Все эти годы молодой человек исправно постигал церковные науки, но его сердце тянулось к творчеству, и вот наконец он мог сам решать, что ему делать. Служить мессы он вскоре перестал, ссылаясь на сильные приступы астмы. Правда, поговаривали, что в разгар службы «рыжий священник» часто удалялся за алтарь, чтобы записать пришедшую на ум мелодию… Но, как бы то ни было, Вивальди в конце концов освободили от этой обязанности.
Музыка вновь стала главным его занятием! 25-летний Антонио Вивальди был довольно привлекателен: с большими выразительными глазами, длинными рыжими волосами, остроумный, доброжелательный и потому всегда желанный собеседник, он виртуозно играл на скрипке и других инструментах. А духовный сан открыл ему путь в одну из женских консерваторий Венеции, где он стал преподавателем. Будущее представлялось весьма радужным. Не беспокоили Антонио даже нелады с духовенством, ведь они никак не влияли на его творчество. Так будет не всегда. Впрочем, пока либеральная Венеция все прощала своему любимцу, и Антонио с головой погрузился в мир музыки — с энергией и восторгом человека, вышедшего наконец из темной узкой улочки на карнавальную площадь.
Он с увлечением работал в консерватории «Ospedale della Pietà». Консерватории — приюты при монастырях — давали хорошее образование, в том числе и музыкальное. Вивальди сначала официально числился Maestro de Coro, руководителем хора, потом стал еще и Maestro de Concerti, руководителем оркестра — дирижером. Кроме того, преподавал игру на разных инструментах и вокал и, конечно, писал музыку. «Пиета» уже была у венецианских меломанов на хорошем счету, но под руководством Вивальди стала лучшей в Венеции, так что даже богатые горожане стали отдавать туда своих дочерей.
С небольшими перерывами Вивальди проработал там всю жизнь и все свои духовные произведения: кантаты, оратории, мессы, гимны, мотеты — написал для «Пиеты». Духовная музыка Вивальди обычно остается в тени его же концертов, а очень жаль. Вспомним хотя бы знаменитую кантату «Глория»: когда ее слушаешь, душу охватывает восторг — это поистине хвала небесам за неизменное торжество Жизни, а пронзительная музыка второй части «Et in terra pax hominibus bonae voluntatis» («И на земле мир людям доброй воли») — настоящая молитва о нашем земном пути, идущая из самой глубины сердца. Духовная музыка Вивальди — свидетельство искренней любви к Богу, независимо от отношений с церковью.
В консерватории Антонио прекрасно сочетал занятия духовной и светской музыкой. У него был превосходный оркестр, и он мог сразу же слышать исполнение своих новых произведений, а все новое в «Пиете» всегда приветствовалось. Вивальди написал для ее оркестра больше 450 концертов и часто сам солировал на скрипке. Мало кто в это время мог соперничать с ним в виртуозности: в путеводителе для гостей Венеции за 1713 год Джованни Вивальди и его сын-священник упоминаются как лучшие скрипачи города. А немного раньше, в 1706 году, вышел первый сборник концертов «L’estro armonico» («Гармоническое вдохновение»). В нем Вивальди развил новую форму концерта — трехчастную, предложенную его предшественником Арканджелло Корелли из Болоньи. Для огненного темперамента Вивальди обычные в то время четыре части длились, вероятно, слишком долго — его переживания и яркие образы требовали немедленного воплощения в музыке. Такой скрипки — поющей человеческим голосом, человеческим сердцем — не было ни у кого , лишь о другом великом итальянце Никколо Паганини говорили так же.
Всего этого уже вполне хватало, чтобы считаться выдающимся музыкантом и композитором. Но наш герой не хотел останавливаться — его влекло к феерическому и непредсказуемому миру оперы.
В 1723–1724 годах Вивальди в течение трех карнавальных сезонов имел большой успех в Риме, выступление в котором считалось серьезным испытанием для любого композитора.

Оперная одиссея Вивальди
«Чтобы понять историю оперы, используя современные понятия, мы должны приравнять итальянскую оперу восемнадцатого столетия к сегодняшней опере и прибавить к ней кино, телевидение и… футбол», — писал Р. Штром. Публика требовала все время новых впечатлений, поэтому новые оперы писались чрезвычайно быстро и после двух-трех репетиций игрались на сцене, а после нескольких представлений благополучно забывались. Сюжеты — чем захватывающе, тем лучше, о художественном уровне либретто никто не задумывался. Эффектные номера приводили публику в экстаз, а слава модных оперных композиторов была огромной, правда, непостоянной. Композиторы работали не покладая рук. Так, с 1700 по 1740 годы Франческо Гаспарини и Вивальди написали по 50 опер, а Алессандро Скарлатти — 115!
Все в опере существовало ради удовольствия публики. Карло Гольдони писал, что опера подчинена «особым правилам и обычаям, которые, правда, лишены здравого смысла, но которым приходится следовать беспрекословно». Например, сначала на сцену выводились второстепенные персонажи, чтобы публика успела рассесться…
А вот впечатления, записанные очевидцем Иоахимом Немейцем в 1721 году: «Есть множество оперных театров в Венеции… Оперы идут каждый день, начинаются в семь вечера и продолжаются до одиннадцати ночи, после чего большинство людей идет на маскарад, одеваясь в причудливые одежды. Иностранцы не должны стыдиться брать места возле оркестра в опере... Но не сделайте чего-либо не так, потому что люди в ложах, особенно верхние, иногда бывают настолько дерзкими, что могут сделать что-нибудь — даже плюнуть, — особенно когда они видят, что кто-то использует маленькую свечу, чтобы читать либретто. Наиболее наглые из всех — barcaruoli (гондольеры), кого пускают бесплатно, и другой простой люд, кто стоит ниже лож… Они хлопают, свистят и вопят настолько громко, что заглушают певцов. Они не обращают никакого внимания ни на кого, и они называют это венецианской свободой».
В этот водоворот — как истинный венецианец — бросился Антонио Вивальди. В свои 35 лет он работал в театре «за троих»: писал оперы (по три-четыре в год), сам их ставил, да еще и все финансовые вопросы решал сам — он стал совладельцем театра «Сант-Анджело». Кроме того, он продолжал преподавать и писать музыку для «Пиеты», беря там отпуска для постановок своих опер в других городах. Немногим здоровым людям под силу такой ритм жизни, а ведь Вивальди с трудом преодолевал даже расстояние от двери до кареты без посторонней помощи, настолько его мучила отдышка. Но он как будто не замечал этого, ведь его замыслы не могли ждать, он делал себе единственную поблажку: театр «Сант-Анджело» — ближайший к его дому.
Вообще говоря, участие в подобных увеселениях — странное занятие для святого отца, но он считал оперу своим призванием, главным делом жизни, отдавал ей максимум сил. Из-за этой своей страсти он испортил отношения и с руководством «Пиеты», и с церковным начальством. И главное — стал уделять меньше внимания инструментальной музыке. Можно вспомнить про «двух зайцев», но в праве ли мы судить гения? Возможно, театр давал ему то ощущение полноты и красочности жизни, которого он был лишен в юности из-за болезни и долгого пребывания в семинарии. Но время расставило все по местам: именно концерты обессмертили имя композитора, может быть потому, что в них он был настоящим, искренним, не скованным никакими условностями, опера же принесла ему кратковременную славу и большие проблемы.
Неприятности начались в 1720 году. В самый разгар сезона появился анонимный памфлет, высмеивавший тогдашнюю оперу вообще и оперы Вивальди в частности. Памфлет был едкий, остроумный, автор очень метко подметил все театральные штампы, коих было множество. Много позже выяснилось, что его автором был Бенедетто Марчелло — успешный композитор и публицист, потерпевший неудачу в оперном жанре.
Для Вивальди это был сильный удар — и моральный, и финансовый (публика открыто смеялась на представлениях, узнавая очередной штамп). Но вышел он из этой ситуации с достоинством: не стал устраивать склоки, почти четыре года не ставил новых опер, многое пересмотрел в своем оперном творчестве (например, уровень либретто). Новые оперы имели большой успех, самая известная из них — написанная в 1734 году «Олимпиада» на либретто выдающегося драматурга Пьетро Метастазио — ставится и в наше время.

Радости и печали
Опера принесла Вивальди и неожиданный подарок. На главную роль в его новой опере была приглашена воспитанница «Пиеты» Анна Жиро. Вивальди проводил с ней непозволительно много для святого отца времени, и, конечно, сразу поползли слухи. Антонио всячески отстаивал честь Анны, утверждая, что ему нужна помощь и Анна со своей сестрой лишь ухаживают за ним, но мало кто ему верил, а отношения с духовенством испортились вконец.
Эти перипетии сейчас имеют мало значения, гораздо важнее другое: это непростое, но красивое время, когда его жизнь осветилась любовью, подарило нам прекраснейшую музыку. Именно тогда родились цикл «Времена года», концерт «Ночь», множество замечательных концертов и духовных произведений («Глория», «Магнификат»).
Последний период жизни Антонио Вивальди похож на его концерты: радость и грусть сменяют друг друга. На пороге своего 50-летия наш герой был полон энергии и замыслов. Оперы сыпались как из рога изобилия (для карнавального сезона 1727 года он сочинил аж восемь опер), многие роли в них были написаны специально для Анны Жиро. В 1728 году австрийский король Карл VI, большой ценитель музыки, пригласил Вивальди в Вену. Два года он путешествовал и приобрел европейскую известность (благодаря европейским почитателям сохранилась большая часть его наследия).
Беда пришла неожиданно. В 1737 году Вивальди собрался ставить новые оперы в Ферраре, все складывалось удачно, как вдруг епископ Феррары, принадлежавшей в отличие от Венеции к папской области, запретил композитору въезд в город. Через много лет церковь припомнила Вивальди все: отказ вести мессу, его личную жизнь, успехи на музыкальном поприще. Когда постановку опер все же разрешили, они провалились: город был настроен против неудавшегося священника. Вивальди был в отчаянии, он винил в провале только себя и свои оперы. Венеция тоже не испытывала уже к ним прежнего восторга — то ли мода на него прошла, то ли его нововведения оказались сложны для публики. Лишь в инструментальной музыке Вивальди по-прежнему не было равных. 21 марта 1740 года в «Пиете» он дал свой прощальный концерт, на котором игрались его только что созданные произведения, последние… Среди них концерт «Эхо» — музыка, наполненная светом, жизнью, рассказывающая об идеальной гармонии природы и человека.
В конце 1740 года Вивальди навсегда расстался с "Пиетой", на протяжении стольких лет обязанной ему своей музыкальной славой. Последнее упоминание его имени в документах "консерватории" связано с распродажей им 29 августа 1740 года множества концертов по одному дукату за штуку. Такая низкая стоимость, несомненно, объясняется материальными затруднениями Вивальди, вынужденного готовиться к длительному путешествию. На 62 году он принял мужественное решение навсегда покинуть неблагодарную родину и искать признания на чужбине.
Он уехал в Вену к Карлу VI, но и здесь его ждала неудача: король умер, началась война, музыка стала никому не нужна. Вскоре оборвалась и жизнь самого Вивальди.
Всеми забытый и покинутый, Антонио Вивальди скончался в Вене 28 июля 1741 года "от внутреннего воспарения", как было записано в погребальном протоколе.

Автор статьи Надежда Макагон

Варлам Шаламов о Солженицыне.

Admin — Mon, 01 Dec 2025 10:35:47 GMT

Почему я не считаю возможным личное мое сотрудничество с Солженицыным? Прежде всего потому, что я надеюсь сказать свое личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын...
У С/олженицына/ есть любимая фраза: <Я этого не читал>.
Письмо Солженицына - это безопасная, дешевого вкуса, где по выражению Хрущева: <Проверена юристом каждая фраза, чтобы все было в <законе>. Недостает еще письма с протестом против смертной казни и /нрзб./ абстракций.
Через Храбровицкого сообщил Солженицыну, что я не разрешаю использовать ни один факт из моих работ для его работ. Солженицын - неподходящий человек для этого.
Солженицын - вот как пассажир автобуса, который на всех остановках по требованию кричит во весь голос: <Водитель! Я требую! Остановите вагон!> Вагон останавливается. Это безопасное упреждение необычайно...
У Солженицына та же трусость, что и у Пастернака. Боится переехать границу, что его не пустят назад. Именно этого и боялся Пастернак. И хоть Солженицын знает, что <не будет в ногах валяться>, ведет себя так же. Солженицын боялся встречи с Западом, а не переезда границы. А Пастернак встречался с Западом сто раз, причины были иные. Пастернаку был дорог утренний кофе, в семьдесят лет налаженный быт. Зачем было отказываться от премии - это мне и совсем непонятно. Пастернак, очевидно, считал, что за границей <негодяев>, как он говорил - в сто раз больше, чем у нас.
Деятельность Солженицына - это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности... Солженицын - писатель масштаба Писаржевского, уровень направления таланта примерно один.
Восемнадцатого декабря умер Твардовский. При слухах о его инфаркте думал, что Твардовский применил точно солженицынский прием, слухи о собственном раке, но оказалось, что он действительно умер /.../ Сталинист чистой воды, которого сломал Хрущев.
Ни одна сука из <прогрессивного человечества> к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом.
В одно из своих /нрзб./ чтений в заключение Солженицын коснулся и моих рассказов. - Колымские рассказы... Да, читал. Шаламов считает меня лакировщиком. А я думаю, что правда на половине дороги между мной и Шаламовым. Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма.
На чем держится такой авантюрист? На переводе! На полной невозможности оценить за границами родного языка те тонкости художественной ткани (Гоголь, Зощенко) - навсегда потерянной для зарубежных читателей. Толстой и Достоевский стали известны за границей только потому, что нашли переводчиков хороших. О стихах и говорить нечего. Поэзия непереводима.
Тайна Солженицына заключается в том, что это - безнадежный стихотворный графоман с соответствующим психическим складом этой страшной болезни, создавший огромное количество непригодной стихотворной продукции, которую никогда и нигде нельзя предъявить, напечатать. Вся его проза от <Ивана Денисовича> до <Матрениного двора> была только тысячной частью в море стихотворного хлама. Его друзья, представители <прогрессивного человечества>, от имени которого он выступал, когда я сообщал им свое горькое разочарование в его способностях, сказав: <В одном пальце Пастернака больше таланта, чем во всех романах, пьесах, киносценариях, рассказах и повестях, и стихах Солженицына>, - ответили мне так: <Как? Разве у него есть стихи?>. А сам Солженицын, при свойственной графоманам амбиции и вере в собственную звезду, наверно, считает совершенно искренне - как всякий графоман, что через пять, десять, тридцать, сто лет наступит время, когда его стихи под каким-то тысячным лучом прочтут справа налево и сверху вниз и откроется их тайна. Ведь они так легко писались, так легко шли с пера, подождем еще тысячу лет. - Ну что же, - спросил я Солженицына в Солотче, - показывали Вы все это Твардовскому, Вашему шефу? Твардовский, каким бы архаическим пером ни пользовался, - поэт и согрешить тут не может. - Показывал. - Ну, что он сказал? - Что этого пока показывать не надо.
После бесед многочисленных с С/олженицыным/ чувствую себя обокраденным, а не обогащенным.
По материалам журнала "Знамя" (1995, № 6)

Чтобы помнили... Агния Барто.

Admin — Sun, 27 Apr 2025 18:50:19 GMT

Агния Барто: «Я знаю, что надо придумать, чтоб не было больше зимы...»

Многие литературоведы до сих пор задаются вопросом: в чем секрет успеха Агнии Барто? Ведь общий тираж ее книг давно уже перевалил за 20 миллионов экземпляров, а некоторые книги переиздавались по 400 (!) раз. Ее стихи переводились на десятки языков, были веселыми и задорными, грустными и серьезными, - и неизменно принимались детьми с огромным восторгом. Конечно, мы не литературоведы, и вряд ли сможем компетентно ответить на вопрос. Зато почитать стихи Агнии Львовны и почувствовать, сколько звенящего детского смеха, радости, тепла, любви и счастья она в них вложила – это нам, взрослым людям, по силам. И главное - в удовольствие…

***
«Слушая «Похоронный марш», Луначарский понял – я обязательно буду писать веселые стихи»
Девочка по имени Агния родилась в конце зимы 1906 года, и день этот, несомненно, был прекрасным. Говорят, отец ее, уважаемый ветеринарный врач Лев Николаевич Волов, почувствовал себя настолько счастливым, что напрочь позабыл о своих четвероногих и крылатых больных и уснул в обнимку с новорожденной блаженным сном младенца. А едва дочурка подросла, стал читать ей вслух своего любимого тезку. Родные даже шутили, что едва Агнии исполнился год, он подарил ей книжку «Как живет и работает Лев Николаевич Толстой».
Первыми детскими воспоминаниями писательницы на всю жизнь остались звуки: голос шарманки за окном, стук копыт по мокрому булыжнику мостовой, резкие удары грома и причитания ее няни о «светопреставлении». Помнила Агния Львовна и о том, как, едва научившись писать, под диктовку своей неграмотной воспитательницы писала письмо ее дочке в деревню: «Я взяла листок бумаги в косую линейку, вытерла перышко. «Постой, - нахмурилась няня, - сначала зятю отпишем. Начинай так: «Кобель желтоухий!» Думая, что «Кобель» - имя зятя (…), я вспомнила, что письмо обычно начинается со слова «дорогой», и старательно вывела огромными буквами: «Дорогой Кобель желтоухий!..»
Дореволюционные девочки, как и теперешние, вели свои тетрадки и альбомы, - был такой и у Агнии. Туда она записывала свои первые детские стишки, посвященные в основном королям, принцам и пажам, которые рифмовались с «госпожам». Но иногда среди этого пышного великолепия встречались и озорные, колкие эпиграммы на подруг и учителей. А окончательная перемена темы и стиля произошла, когда кто-то из гостей забыл на столике в гостиной небольшую книжку стихов Маяковского.
«…Я прочитала залпом, все подряд, и тут же, схватив карандаш, на обороте стихотворения, посвященного учительнице ритмики, которое начиналось словами: «Были вы когда-то розовой маркизой…», - написала «Владимиру Маяковскому»:
Рождайся,
Новый человек,
Чтоб гниль земли
Вымерла!
Я бью тебе челом
Век,
За то, что дал
Владимира…»

Новое направление творчества Агнии понравилось отцу, и с того момента он стал ее самым первым читателем и строгим критиком. Льву Николаевичу хотелось, чтобы дочь писала «правильно», строго соблюдая определенный размер стиха и правила рифмовки, а в ее строчках рифмы «выскакивали» самые оригинальные, а размер то и дело менялся. Но однажды, наконец, Агния добилась его признания…
«…Январской морозной ночью, когда Москва оцепенела от скорби, мы с отцом двигались в потоке людей к Колонному залу. Умер Ленин… Наутро я прочитала отцу посвященные Ленину стихи. (…) Начинались они так:
Я не забуду этой ночи –
В толпе мы двигаемся медленно…
Весь город – траурная очередь
К гробу Ленина.
Отец сказал: «Пожалуй, тут можно нарушить ритм, ты ведь хочешь передать, что у тебя комок в горле…»
Кстати… В дальнейшем, когда Агния Барто уже заявила о себе, как о детской писательнице, ей продолжало «доставаться» от критиков. Особенно – за строчки:
«Уронили Мишку на пол,
Оторвали Мишке лапу.
Все равно его не брошу –
Потому что он хороший».
Агния Львовна долго хранила протокол одного собрания, на котором обсуждались эти стихи.
В нем сказано: «…Рифмы надо переменить, они трудны для детского восприятия»…
Подрастая, Агния продолжала писать, но мечтала стать вовсе не поэтессой, а балериной. Она обожала танцевать, училась в хореографическом училище, и в дальнейшем часто демонстрировала свои таланты в этой области. «Надо было видеть, как она танцевала: в Дагестане – лезгинку с Расулом Гамзатовым, в Бразилии – самбу с Сергеем Михалковым, - вспоминал друг Агнии Барто, педагог Игорь Мотяшов. - Она мгновенно схватывала национальные особенности танца, двигалась легко, свободно, пластично. У нее был незаурядный артистический талант…»
Так случилось, что на выпускной вечер в училище хореографии пришел Луначарский. Там Агния не только танцевала, но и читала под музыку Шопена свое длинное стихотворение «Похоронный марш», принимая соответствующие трагические позы. «Когда мне рассказали, что во время моего выступления Луначарский с трудом прятал улыбку, меня это очень обидело. А через несколько дней Анатолий Васильевич пригласил меня в Наркомпрос и сказал, что, слушая мой «Похоронный марш», он понял – я обязательно буду писать… веселые стихи. Он долго и сердечно говорил со мной, сам написал на листке, какие книжки мне надо прочесть. Это одно из самых больших впечатлений моей юности…».
Агния Барто не ходила к дочери на родительские собрания и не пекла пирогов.
В 19 лет Агния Волова впервые отнесла свои стихи в Госиздат. Потом переменила фамилию и навсегда осталась Барто, выйдя замуж за поэта Павла Николаевича. В соавторстве с ним написала несколько стихов, в частности «Девочка чумазая» и «Девочка-ревушка». А в 24 года родила сына Гарика, но с мужем разошлась, и вскоре снова вышла замуж – теперь уже на долгих четыре десятка лет.
Вторым мужем писательницы стал Андрей Владимирович Щегляев, ученый-энергетик, специалист по паровым турбинам, сын профессора Московского университета. Ему она родила дочь Таню. Так и жили большим дружным семейством: Гарик, Таня, Андрей Владимирович, его мама Наталья Гавриловна и Агния Львовна.
Евгения Таратута, литературовед и подруга Агнии Барто, писала: «Мне нравился увлеченно-трудовой жизненный ритм ее семьи – все от мала до велика были постоянно заняты: работали, учились. Несмотря на достаток, (…) весь быт их – обстановка, еда, одежда – был очень скромным. Величаво-спокойная Наталья Гавриловна создавала особую атмосферу взаимного уважения, обаятельно-красивый Андрей Владимирович окрашивал все высшей интеллигентностью, но душою семьи была, конечно, Агния Львовна, пронизывающая все своей жизнерадостной энергией…»
Агния Барто очень много работала: посещала детские дома, школы и сады, общалась с малышами и школьниками, внедряла в жизнь идею дружбы детей всех народов. Она то и дело выступала с докладами в «Ассоциации деятелей литературы и искусства для детей», ездила по миру в составе всевозможных делегаций. Читала свои стихи детям Италии, Испании, Бразилии, Японии, Китая, Болгарии, Исландии и Индии, писала киносценарии («Подкидыш», «Алеша Птицын вырабатывает характер», «Слон и веревочка»). Агния Львовна работала с начинающими писателями и годами оттачивала свое собственное мастерство, сотни раз переписывая каждую свою строчку и советуясь со своими учителями и товарищами – Корнеем Чуковским, Львом Кассилем, Самуилом Маршаком.
Татьяна Щегляева, дочь Агнии Львовны, вспоминала: «Однажды мы прогуливались по улице. Я что-то спросила у матери - та ответила: «Подожди, я пишу». Я удивилась: «Как же ты пишешь, когда гуляешь?!» Стихи заставали ее повсюду, а проза, как она выражалась, «усаживала за стол»… Рабочий кабинет Агнии Львовны – «сторожка», как она его называла, - в числе прочего был украшен детскими рисунками. Тридцать два рисунка из разных стран мира, на них одно и то же - солнышко. Самый дорогой - из разбомбленной фашистами Испании. В 1937 году солдат Сопротивления снял его с последней уцелевшей стены разрушенного дома и подарил писательнице. Этот рисунок стал ее талисманом…».
Агния Барто всегда была занята, поэтому не ходила к дочери на родительские собрания и не пекла пирогов. Родные и близкие старались ограждать ее от мелких забот, но во всех крупномасштабных акциях, будь то семейное торжество или строительство дачи, она обязательно принимала участие. Многочисленные друзья и знакомые знали Агнию Львовну как очень простую женщину, легко и душевно сходившуюся с самыми разными людьми. Она одинаково радушно принимала в своем доме всех - и известных писателей, и сантехников, - высмеивая чванство некоторых коллег мужа, профессоров и академиков.
Игорь Мотяшов рассказывал одну забавную историю: «На какое-то семейное торжество было приглашено особенно много гостей из института, в котором Андрей Владимирович возглавлял лабораторию по паровым турбинам. Накрывая стол, Агния Львовна украсила каждое из поданных на закуску блюд загодя приготовленными табличками. На табличках, воткнутых в баночки с черной икрой, было написано «Для академиков». Красная икра была помечена табличкой «Для членов-корреспондентов». Крабы и шпроты предназначались «Для докторов наук». Сыр и ветчина – «Для кандидатов наук». А винегрет и салаты – «Для младших научных сотрудников», «Для лаборантов», «Для студентов»…
Та озорная проделка писательницы так задела мужей науки, что, не дождавшись конца ужина, многие разошлись по домам под разными предлогами. К счастью, ее муж не обиделся - они очень любили друг друга. Агния Львовна неутомимо заботилась об Андрее Владимировиче, не оставляя без внимания и других близких. Если, не дай Бог, кому-нибудь из них случалось заболеть, всегда была рядом, делала все возможное и невозможное. Однажды поздней и суровой зимней ночью ездила за лекарствами дочери… на своем дипломате – за отсутствия какого-либо другого транспорта.
За пять дней до Победы она потеряла сына...
Во время войны Агния Барто уехала с семьей в эвакуацию на Урал, и там ни на день не приостановила свою бурную деятельность. Она работала на радио, печатала военные стихи, статьи и очерки в газетах, была на фронте как корреспондент. А так же, задумав цикл стихов о мальчиках-подростках, работавших у станков на оборонных заводах, вместе с ними выучилась на токаря и получила второй разряд. Она ждала победы, но порадоваться ей не смогла. За пять дней до того, как шестая часть планеты взорвалась победными салютами, умер ее любимый Гарик…
Евгения Таратута: «От домработницы я узнала: Гарик пришел домой после занятий (он был студентом, учился одновременно в техническом институте и консерватории). Газ горел слабо, и обед еще не был готов. Он вышел с велосипедом в переулок. Через несколько минут прибежала соседка: «Гарик попал под машину!..» Очутившись в переулке, Агния Львовна увидела мертвого сына. Машина, выскочившая из-за угла, налетела на велосипед. Гарик ударился головой о край тротуара…
Приходили соседи. Спустился живший в том же подъезде Борис Пастернак. Барто ничего не говорила. Она была в шоке. Добрый, милый, умный, ласковый, темпераментный, талантливый Гарик… Мать пережила сына почти на 36 лет. Но каждый день этих лет был для нее наполнен памятью о нем. Всю любовь, весь страх, всю боль перенесла она на дочь. Велосипед появился в доме, только когда вырос внук…»
После той трагедии Агнию Барто уже никогда не покидала тревога за своих близких. Днем и ночью она переживала и волновалась. Однажды, возвращаясь с конгресса в Рио-Де-Жанейро и остановившись в Нью-Йорке, узнала от какого-то журналиста, что в Москве объявился маньяк, нападающий на женщин в красных пальто и плащах, и тут же побежала звонить домой: «У Тани есть красная шапочка, надо предупредить, чтобы не надевала. И зачем я ей только ее подарила!..» После дочь Агнии Львовны рассказывала, что домашние были очень встревожены ночным, под утро, звонком и долго не могли понять, о какой шапочке речь. Уже много лет Таня ее не носила…
9 лет, каждое 13-е число месяца, на радиостанции «Маяк» звучал голос Агнии Львовны...
После 4 мая 1945 года Агния Львовна долго не писала стихов, но именно они помогли ей справиться с горем. Барто стала ездить по детским домам, где жили сироты – жертвы войны. Читала им, смотрела, как на серых губах появляются улыбки – и сама едва заметно, грустно улыбалась. Слушала историй их коротких, но уже искалеченных жизней, плакала. А вскоре все свои впечатления вылила в новую книгу стихов «Звенигород».
Одноименной поэме из этой книги суждено было положить начало новой глубоко человечной миссии Агнии Барто – воссоединению разлученных войною семей. Вот что вспоминала сама Агния Львовна: «Случилось так, что в 1954 году библиотекарша Карагандинского дома инвалидов прочитала «Звенигород» уборщице, Софье Ульяновне Гудевой, у которой восьмилетняя дочка Нина так же, как дети в поэме, потерялась во время войны. Софья Ульяновна написала мне о своей беде. В письме не было никаких просьб, только надежда, что, может быть, Нина жива и выросла в хорошем детском доме… Я решила попытаться помочь Гудевой. Оказалось, что в Москве существует Отдел розыска управления милиции. (…) И я обратилась…»
К огромной радости всех участвующих в поиске, Нина Гудеева нашлась. Этот случай так бы и остался единственным, если бы спустя некоторое время журналисты не разузнали о нем и не осветили его в прессе и на телевидении. На следующий же день Агния Барто получила 17 писем с просьбами помочь, а еще через день их было уже сотни. Так в 1965 году родилась идея радиопередачи «Найти человека», послужившей прообразом нынешней программе «Жди меня» …
Следующие 9 лет, каждое 13-е число месяца, на радиостанции «Маяк» звучал голос Агнии Львовны, зачитывающей фрагменты писем, объявляющей поиск или рассказывающей о его счастливом исходе. Вопреки мнению психологов о ненадежности детской памяти, писательница полагалась именно на нее и находила людей иногда по самым, казалось бы, незначительным фрагментам воспоминаний.
«Мы с братом поменьше, кажется, его звали Сережа, катались на калитке сада, она была скрипучая, и мы считали, что она с музыкой…»
«У нас в доме, под стеклом на столе, были фотокарточки. Я влез на стул, отодвинул стекло, достал фотокарточки и выколол всем глаза на них, что мне за это было, не помню…»
«Была у нас собака Джульбарс. Когда я с мамой выходил в сарай за дровами, я давал Джульбарсу в зубы одно полено, и он нес его в дом. Для меня это было огромное удовольствие…»
«Отец работал каменщиком. Когда он меня целовал, то колол усами. У нас дома жила морская свинка. Однажды ночью отец ловил ее сачком…»
«Помню бабушку в очках. Часто припоминаю высокое крыльцо, с которого падала, козу, которая меня бодала…»
«Мы пошли с мамой в лес по малину и встретили медведя, а когда я убегала, то потеряла новую туфлю…»
Агнии Барто помогали миллионы людей по всей стране. Писали школьники и старушки, спрашивая, могут ли они вложить свою лепту в хорошее, благородное дело. Но, конечно же, больше всего было писем с мольбами о помощи. Люди не только писали, но и приезжали домой к писательнице, порою с самыми невероятными просьбами. Однажды едва ли не из Сахалина прибыла пожилая женщина и просила найти ее старшую сестру. Когда же вместе с Агнией Львовной они сосчитали, сколько пропавшей сейчас было бы лет, оказалось, что 86. «Вот я так всегда – сначала делаю, а потом думаю», - воскликнула приехавшая и отправилась домой.
За время существования передачи «Найти человека» было воссоединено почти тысяча семей: родителей и детей, братьев и сестер, просто родственников. В 1969 году по материалам историй, с которыми Агния Львовна знакомилась и работала, она издала книгу прозы «Найти человека». Позднее книга была экранизирована, фильм «Ищу человека» получил приз на международном кинофестивале в Локарно и стал кинодебютом Лии Ахеджаковой.

Врачи не понимали, как к сердцу писательницы поступала кровь…
Евгения Таратута: «Когда Агнии Лювовне нужно было уточнить дату того или иного события – выхода книги, награждения орденом, писательского съезда, найти какое-либо изречение и т.п., - она постоянно обращалась ко мне. С числами и датами она никак не могла справиться… Но некоторые даты были будто выжжены огнем в ее памяти – даты смерти сына, мужа…»
1970 год стал для Агнии Барто едва ли не самым страшным. Сначала умер Лев Кассиль, с которым она дружила почти 40 лет. А потом не стало Андрея Владимировича. За год до этого она практически вырвала его из лап смерти, выходила после обширнейшего инфаркта. Теперь был рак… Агния Львовна жила в больнице рядом с мужем, доставала лекарства, договаривалась со светилами медицины. Все было тщетно… 27 августа, после тяжких мучений, Андрея Владимировича не стало. Его похоронили на Новодевичьем, рядом с Гариком.
Теперь Агния Барто работала как одержимая, пытаясь хоть как-то заглушить тоску о муже. До последних своих дней она ездила к нему на кладбище, возила цветы, разговаривала… Тем временем, выходили ее новые сборники стихов, книги прозы. Она разрабатывала новые планы международных встреч по детской литературе, встречалась с молодыми писателями.
К 70-летию Барто наградили орденом Ленина. 75-летие тоже праздновали шумно – писатели, педагоги, художники, представители издательств и ЦК комсомола, редакций газет и журналов. Все приносили подарки и цветы. Почтальоны доставляли телеграммы, постоянно звенел телефон. Никто и не догадывался, что, быть может, видят и слышат Агнию Львовну в последний раз…
Спустя чуть больше месяца, 24 марта 1981 года, Агния Барто вдруг занемогла. Вспоминает внучка писательницы Наташа: «…Ей стало плохо утром. Она вызвала врача и сказала, что, видимо, отравилась сырым молоком… Врач выписал лекарство, не усмотрев ничего опасного. Прошло два дня. Бабушке по-прежнему было плохо. Снова вызвали врача. На этот раз решено было сделать кардиограмму. И вот тогда обнаружилось, что у бабушки инфаркт…
Ее увезли в больницу. Там она пробыла неделю. И все время просила, чтобы ее перевели в другую палату, где она могла бы работать. Она уверяла, что чувствует себя довольно хорошо. А первого апреля при очередном кардиографировании просто пошла прямая линия на экране… Ее реанимировали очень быстро. Потом еще час за нее боролись. А потом сердце остановилось навсегда… Врачи говорят, что у нее заизвестковались сосуды сердца и что они только удивляются, что раньше не было болей, и не понимают, как к сердцу поступала кровь…»
Вероятно, боли были, просто Агния Львовна о них молчала, не хотела расстраивать близких…

P.S.: Когда-то, еще в 1956 году, Фадеев писал Барто: «Нужно ли говорить, сколько радости и пользы принесла ты детям (…) творчеством своим, полным любви к жизни, ясным, солнечным, мужественным, добрым! Это уже никогда не пройдет; это живет в людях, которые были вчера детьми; это будет вечно питать поколения и поколения ребят, когда нас с тобой уже и не будет на свете…»
Так и случилось. Дети до сих пор называют ее книги в числе любимых. Взрослые же… Что ж, все мы когда-то были маленькими. И до сих пор светлеем лицами, встречая где-нибудь между своими важными деловыми бумагами короткие, родные, добрые стишки, как отзвуки своего детства…

Я знаю, что надо придумать,
Чтоб не было больше зимы,
Чтоб вместо высоких сугробов
Вокруг зеленели холмы.

Смотрю я в стекляшку
Зеленого цвета,
И сразу зима
Превращается в лето…

Источник

Готлиб Ронинсон. Несмешная жизнь смешного человека.

Admin — Wed, 12 Feb 2025 13:58:40 GMT

Его роли в большинстве своем ограничивались несколькими фразами, однако произносить их он умел так, что забыть было уже невозможно.
Герои Ронинсона, добрые недотепы, всегда вызывали смех. Да и сам Готлиб Михайлович часто попадал в смешные истории, он казался всем немного нелепым и чудаковатым, но коллеги ценили его доброту и желание всем помочь. Жизненный девиз Готлиба Михайловича был: "Приятно быть полезным людям. В этом смысл человеческой жизни" Сам же актер был бесконечно предан искусству и так же бесконечно одинок.
Сегодня у Готлиба Михайловича День рождения. Он родился 12 февраля 1916 года в городе Вильно (ныне Вильнюс Литва)...
Мать воспитывала его одна, денег не хватало. Куда пропал отец – тайна. Сам Готлиб Михайлович об этом не распространялся. Одно известно: после переезда семьи из Вильно в Москву (в начале 20-х) отец с женой и сыном уже не жил. Маленького Готлиба в Москве определили в Кремлевский детский сад. (Есть байка, что однажды маленького Гошу взял на руки и со словами «Ты очень хороший!» поцеловал в лоб В.И.Ленин).
Готлиб Михайлович с особой нежностью относился к своей маме, очень любил ее, старался её не расстраивать. Но наверное из за такой всепоглощающей материнской любви он так и не женился...
Мама не хотела, чтобы её место заняла какая-то другая женщина, одна из тех немногочисленных девушек, которых сын приводил знакомиться. Всех их мама встречала холодно. Так Ронинсон всю жизнь и прожил вместе с ней, до её смерти, в однокомнатной квартире на Крымском валу, недалеко от парка им. Горького. Он обожал маму – а когда она умерла, остался совсем один. Иной раз после спектакля, возвращаясь домой с букетом цветов, говорил: «Поставлю их рядом с маминым портретом».
Ронинсон рано пошел работать, даже не закончив десятилетку. Лет в 15 параллельно с работой, Ронинсон поступил в детский хор Большого театра – педагоги полагали, что в результате подростковой ломки голоса получат прекрасного тенора. Но, как это часто случается, оперный голос «не сложился». До 23 лет Готлиб оставался в Большом, работал в группе мимического ансамбля, потом стал студентом Щукинского театрального. Было это в 1939-м.
В армию его не взяли из за эпилепсии, которой он страдал с детства. С 1941 года был с мамой в эвакуации. Вот как Ронинсон сам описывает это: «…Во время Великой Отечественной войны театр и училище эвакуировали в г.Омск. Я не мог поехать с театром, так как мне было поручено эвакуировать детские учреждения гор. Москвы (Свердловский район столицы) в гор. Верхнеуральск Челябинской области. В Верхнеуральске кроме своей основной работы воспитателя, я выполнял задания райкома и райисполкома г.Верхнеуральска. Был уполномоченным по организации сбора продуктов для освобожденных районов от немецких оккупантов, в мандате говорилось, что мне обязаны оказывать всяческую помощь. Устраивал концерты в городе силами эвакуированных. Сбор с концертов шёл в фонд обороны родины.
Именно за это Ронинсон был награжден медалью "За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941-1945г."
Когда театр Вахтангова и училище возвратились в Москву, я получил вызов и приехал в Москву, чтобы продолжить учебу…».
А семь лет спустя, уже с дипломом «Щуки», его принял Театр на Таганке, в котором он прослужил почти полвека, сыграв десятки интереснейших ролей. Но конечно для актера такого масштаба и дарования работы в театре у него было немного...Но работы были очень яркие.
В спектакляе "Товарищ, верь..." Ронинсон играл цыганку. Пел цыганский романс, появившись перед залом в ярком макияже с ярко-красной губной помадой, огромных золоченых серьгах-кольцах, в платке и пышных ситцевых юбках в цветочек. Пел и танцевал столь зажигательно, что подарил повод "сравнить" себя с Улановой. Ему даже посвятили шутливое стихотворение:
Поверьте, ничего нет странного
Ушла на пенсию Уланова.
Но огорчаться нет резона:
Спешите видеть Ронинсона.
Небольшой эпизод, блистательно отделанная, филигранная мини-роль, над которой Ронинсон очень тщательно работал. Прототипом его цыганки, которую зал встречал гомерическим смехом, а провожал овацией, стала официантка из кафе "Шоколадница", располагавшегося недалеко от дома Готлиба Михайловича. Он около месяца ежедневно ходил в кафе, сидел за столиком и наблюдал за своей будущей "цыганкой".
Недостаток работы на сцене он пытался восполнить творческими вечерами, концертами, работой на радио. Он хорошо пел и делал талантливые пародии...
А еще нашел себе хобби, весьма необычное для актера – медицину. В театре его даже в шутку прозвали «министром здравоохранения». Относились к нему с любовью. Называли уважительно - дядя Гоша, а то и просто Гоша, на что актер не обижался. Хотя иногда и был капризным и обидчивым. Иногда приходил к Любимову с заявлением об уходе, особенно когда долго не было новых ролей. Но Любимов всегда его успокаивал и рвал заявление...Так он и играл на "Таганке" до последнего своего дня.
А еще была работа в кино.
Первую настоящую но небольшую роль он сыграл когда ему было уже пятьдесят лет. И сразу у Рязанова. В фильме "Берегись автомобиля". Там он сыграл доброго начальника Юрия Деточкина. И не потерялся на фоне таких звезд как Смоктуновский, Ефремов, Миронов, Папанов.
Ронинсон стал одним из лучших комедийных актеров. Он сыграл незабываемые эпизодические роли в фильмах «Зигзаг удачи», «Ирония судьбы, или С легким паром!», «12 стульев», «Берегись автомобиля», «Бег» и многих других. Мастер гротеска, Ронинсон потрясающе владел мимикой, а его чуть заикающаяся речь придавала героям неповторимый шарм. Стоило увидеть его на экране один раз и забыть было уже невозможно.
– А еще он очень любил детей, – вспоминала актриса Таганки Марина Полицеймако. – Вся наша театральная ребятня выросла у него на глазах, бегали за ним гурьбой, он быстро находил с ними общий язык. Своих детей у Готлиба Михайловича не было, семьей он так и не обзавелся. Ходил всегда аккуратный, подтянутый, его даже называли «самым ухоженным холостяком Таганки».
Но при этом был бесконечно одинок. Особенно под конец жизни очень страдал от одиночества. Часто прогуливался рядом с домом, обожал птиц. Стоило ему выйти во двор, как со всей округи слетались голуби… когда на улице его узнавали, и подбегали за автографом, Готлиб Михайлович отмахивался: обознались, мол. А то еще добавлял: «Какой я вам актер? Я – бухгалтер». Только детям фотографии подписывал.
Работал Ронинсон до последнего дня, несмотря на то, что память начала подводить и выходить на сцену становилось все трудней. Он перенес несколько операций и каждый шаг давался ему с большим трудом. За несколько лет до смерти Ронинсон сказал кому-то из актеров: «Я заказал себе надгробную плиту с надписью: “Здесь лежит народный артист РСФСР Готлиб Ронинсон”, пусть мне потом на могилку поставят».
А какую эпитафию он себе сочинил: "Я люблю одинаково горячо всех людей разных вероисповеданий. БОГ ЕДИН!!!"
В силу возраста Готлиб Михайлович не смог понять и принять перемены начала девяностых...
– У Готлиба Михайловича были неплохие сбережения. Он держал деньги на книжках. Знаю, все завещал какому-то детскому приюту, – рассказывает друг Ронинсона, врач Еремеева. – А когда грянули реформы, деньги обесценились и все пропало. Выдержать этот удар было непросто. Мало того, осенью 1991 года на доме, в котором жил Ронинсон, появилась табличка: «Продается. Частная собственность». Это была какая-то безумная акция, ничем не увенчавшаяся, но я не сомневаюсь, что именно она добила Готлиба Михайловича. Он невероятно нервничал – и в конце концов умер от сердечного приступа. Ему было 75. Никаких хронических заболеваний. А вот сердце не выдержало.
Умер актер в полном одиночестве 25 декабря 1991 года. В тот день должен был состояться спектакль «Мастер и Маргарита», в котором он был занят. Готлиб Михайлович был чрезвычайно пунктуальным человеком и никогда в жизни не опаздывал ни на репетиции, ни на спектакли. Поэтому, когда актер впервые за долгие годы не явился на работу, его коллеги забили тревогу и сразу после представления отправились к нему домой на Крымский вал.
Вспоминал Валерий Погорельцев: "Войдя, мы стали свидетелями жуткой картины: Ронинсон с красным лицом (инсульт) лежал посреди комнаты на ковре, из его разжатого кулачка выкатилась маленькая желтая таблетка... и на фоне такого несчастья, еле-еле передвигаясь, стояли два техника-смотрителя из домоуправления - муж с женой. Дело в том, что Готлиб Михайлович страдал эпилепсией, поэтому в рот не брал спиртного. Но - и это естественно - такому заметному артисту, как он, во всяких командировках, будь то Грузия или Молдавия, поклонники дарили коллекционные вина и коньяки, самые дорогие, с большой выдержкой. Конечно, он часто делился с ребятами, но большинство драгоценных бутылок стали экспонатами его Готлиб Ронинсон домашней винодельческой коллекции. Когда мы вошли, то увидели этих техников-алкоголиков, уже вылакавших коллекцию: весь кухонный стол был уставлен пустыми бутылками.... Позже Ронинсона отвезли в морг...
В комнате Готлиба Михайловича висели два портрета - его и мамы, написанные маслом. В столе были письма, рецензии, которые он бережно собирал. Под утро мне позвонила его пожилая соседка Ольга Моисеевна и предупредила, что бумаги и личные вещи Ронинсона выброшены на помойку. Я приехал на "Октябрьскую" в 8 утра, но мусоровоз уже забрал содержимое из ящиков, я не успел спасти его архив. Квартиру той же ночью разграбили. После заграничных гастролей Ронинсон привозил дефицитные кассетные магнитофоны,телефоны, фотоаппараты - всё это вынесли, ничего не осталось. Ни-че-го. Квартира же перешла государству.
Он светло жил и светло ушёл - по-английски, не прощаясь..."
Похоронили Готлиба Ронинсона в Москве на Введенском кладбище.

Жена и друг великого поэта - Некрасова Зинаида Николаевна

Admin — Tue, 03 Dec 2024 15:00:12 GMT

Жена и друг великого поэта - Некрасова Зинаида Николаевна (Фекла Анисимовна Викторова.)

Так кто такая и откуда взялась эта Фекла Викторова, она же Зинаида Некрасова?
Впервые в жизни поэта она появилась в 1870 году. В доме на Литейном, в некрасовско-панаевской квартире, где почти 20 лет жила писательница Авдотья Яковлевна Панаева, так и не ставшая Панаевой-Некрасовой.
Не сложилась семья у Некрасова и с актрисой французской труппы Михайловского театра Селиной Лефрен. Зато ей осталось в наследство от Некрасова 10500 тысяч рублей. Близкий тогда поэту В. М. Лазаревский отметил в своем дневнике, что Некрасов увел Феклу от какого-то купца Лыткина.
Девятнадцатилетняя девушка оказалась милой, доброй, веселой и умной, несмотря на то что она была простого звания, дочь солдата, сирота, родом из Вышнего Волочка.
Вместо чересчур простонародного имени Некрасов назвал ее и представлял друзьям Зинаидой Николаевной, дав ей отчество от своего имени.
Племянник поэта так рисовал портрет Зинаиды Николаевны:
«Я помню голубоглазую блондинку с очаровательным цветом лица, с красиво очерченным ртом и жемчужными зубами. Она была стройно сложена, ловка, находчива, хорошо стреляла и ездила верхом. Так что иногда Николай Алексеевич брал ее на охоту».
Вот как вспоминала сама Зинаида Николаевна одну их охотничьих утех, где вместо птицы она подстрелила любимую собаку Некрасова:
«На охоту чаще всего в Чудовскую Луку ездили. Сели на лошадей. А чудовские крестьяне со сворой собак и с ружьями за нами следом. Только свою любимую легавую Кадо Николай Алексеевич при себе оставил. Подъехали мы к первому озеру. Я с коня спрыгнула, взяла ружье, патроны и к прибрежному лозняку поспешила. Чуть ветки качнулись — я вскинула ружье и нажала курок.И тут вижу, что выстрел угодил не в утку, а в Кадо, пробегавшую сквозь кусты».
Вскоре недалеко от некрасовской охотничьей дачи в Чудове появился памятник – гранитная плита с надписью: «Кадо, черный понтер, был превосходен на охоте, незаменимый друг дома. Убит случайно на охоте. 2 мая 1875 года».

Венчался полумертвым от страданий
Пять лет совместной жизни Некрасова и Викторовой были беззаботны и веселы.
Театры, концерты, выставки, магазины, песни, музыка, шутки. Некрасов не только изменил имя своей гражданской жены, но и поменял образ ее жизни. Он занимался с ней российской грамматикой, и со временем она стала помощницей в чтении корректур; приглашал преподавателей французского языка, а перед приездом в Карабиху Некрасов просил брата взять напрокат рояль для Зины: она и музыкальна, и с голосом. Медовый месяц длился до самой болезни Николая Алексеевича.
Зинаида Николаевна, по наблюдению некрасовского кучера, смотрела на Николая Алексеевича не просто как на мужа, а как на существо неземное… «Он ее своей лаской пригрел».
Зина с поэтом везде и постоянно. Он нашел любовь. Некрасов с его умом и проницанием не мог ошибиться. И это подтвердила жизнь.
Страдания начались весной 1876 года, когда консилиум во главе со Склифосовским вынес окончательный диагноз: рак прямой кишки.
«Боже, как он страдал! – вспоминала через много лет Зинаида Николаевна, — какие несравнимые ни с чем муки испытывал!»
А как страдала Зина, Зиночка, можно судить по строкам поэта:
«Глаза жены сурово-нежны», «Ты еще на жизнь имеешь право», «Зина, закрой утомленные очи!», «Помоги же мне трудиться, Зина!», «Труд всегда меня животворил».
Предчувствуя свою кончину, Некрасов решил узаконить отношения с Зинаидой церковным обрядом. У больного Некрасова не было сил ехать в церковь, и тогда у его друзей появилась мысль исполнить венчание на дому. Достали церковь-палатку, поместили ее в зале, здесь же, поддерживая его за руки, обвели три раза вокруг аналоя уже полумертвого от страданий.
«Он был босой и в одной рубашке», — писал позже библиограф П. А. Ефремов. Перед смертью поэта Зинаида Николаевна приготовила примирение с Тургеневым – их встречу.
«Ни слова не было сказано во время этого свидания, — вспоминала она, — а сколько перечувствовали оба».
А И. С. Тургенев писал: «Эта женщина соединила наши руки. Она навсегда примирила нас. Да, смерть нас примирила».
Едва гроб был засыпан землей, Зинаида Николаевна обратилась к настоятельнице монастыря с просьбой продать ей место рядом с могилой мужа для своей будущей могилы.
Вот этот документ: «Квитанция № 163. Даная сия от Санкт-Петербургского Воскресенского Первоклассного Девичьего монастыря в том, что полученные деньги от вдовы дворянина Феклы Анисимовны Некрасовой за одно место подле могилы мужа ее 400 рублей, записаны в книгу монастырской. Настоятельница монастыря игуменья Евсталия. 30 декабря 1877 года».
Но не суждено было Некрасовой лежать рядом с мужем.
Раздарила все и была унижена
Получив в наследство имущество в петербургской квартире, она все раздарила, а имение Чудовская Лука подарила брату покойного мужа Константину.
«Болезнь Николая Алексеевича открыла мне, какие страдания на свете бывают. А смерть его, что он за человек был, показала».
После похорон Зинаида Николаевна впервые без мужа решила поехать в Карабиху, но брат Некрасова Федор Алексеевич встретил ее грубо, не пустил даже во флигель, принадлежавший мужу, так же к ней отнеслись все родственники мужа Некрасовы. Униженная, в отчаянии она поехала вначале в Ярославль, а затем в Москву с намерением постричься в монахини.
В душевном смятении она едет то в Петербург, то в Крым, то в Одессу, то в Киев и вновь в Петербург. Друзья Некрасова, привечавшие Зинаиду Николаевну при жизни поэта, совсем забыли ее после его смерти.
Успокоение Некрасова нашла, поселившись в 1898 году в Саратове. Благодаря саратовскому журналисту Н. М. Архангельскому и редакции «Саратовского вестника» она стала получать пенсию от Литературного фонда. Зинаида Николаевна часто бывала в гостях у Архангельских.
И как вспоминала дочь Николая Михайловича Архангельского Антонина, подарила отцу часы Некрасова, карманные с охотничьим свистком, купленные поэтом в Париже.
Зинаида Николаевна часто рассказывала о встречах с Салтыковым-Щедриным, Михайловским, Львом Толстым, Плещеевым.
В 1911 году Некрасову посетил Корней Иванович Чуковский, тогда она жила на Малой Царицынской, дом 60, ныне улица Слонова.
В 1914 году в гостях у Некрасовой исследователь творчества поэта В. Е. Евгеньев-Максимов.
«28 июля 1914 года я тщетно звонил у подъезда небольшого, но опрятного домика на Провиантской улице, дом № 8, где, как указали мне в редакции «Саратовского вестника», жила вдова Некрасова. Потеряв терпение, я собрался было уходить, как вдруг крайнее оконце приоткрылось и из него выглянуло благообразное старушечье лицо, хранившее следы былой красоты. Это и была Зинаида Николаевна Некрасова».
Некрасова много рассказывала о своем муже, о его добрых отношениях с крестьянами-земляками. Сетовала на людскую жестокость. «Много мне от них вытерпеть пришлось».
Показала она Евгеньеву-Максимову томик сочинений Некрасова с дарственной надписью:
«Милому и единственному другу моему Зине. 12 февраля 1874 год».
«Похороните меня в белом»
Около двадцати лет прожила в Саратове вдова поэта. В 1913-1914 годах по ее инициативе в Саратове продавались популярные в народе произведения Н. А. Некрасова. Обучала она грамоте и бедных саратовских детей.
Зимой 1914 года здоровье Зинаиды Николаевны резко ухудшилось. Давний ревматизм дал осложнение на сердце. Долгая изнурительная болезнь напомнила последние мучительные дни жизни мужа.
Стараясь отвлечься от боли, она читала на память стихи Некрасова:
Да не плачь украдкой! –
Верь надежде,
Смейся, пой, как пела ты весной.
Повторяй друзьям моим,
как прежде,
Каждый стих, записанный тобой.
Утром 27 января 1915 года читатели «Саратовского вестника» увидели некролог:
«Зинаида Николаевна Некрасова, вдова поэта Н. А. Некрасова, скончалась в воскресение 25 января в 4 часа 30 минут утра. Вынос тела из квартиры (Малая Царицынская, дом № 70, квартира Озолиной) сегодня 27 января в 9 часов утра на Воскресенское кладбище».
Отходив всю жизнь в черном, она завещала похоронить себя в белом.
На саратовском Воскресенском кладбище большой обелиск из камня с фотографией.
«Некрасова Зинаида Николаевна, жена и друг великого поэта Н. А. Некрасова».
Священник Воскресенской кладбищенской церкви Сергей Троицкий отпевал Зинаиду Николаевну Некрасову, вдову поэта Николая Алексеевича Некрасова. Точнее, священник провозглашал об упокоении новопреставленной, шестидесятивосьмилетней Феклы. Так от рождения звалась жена и друг великого поэта. Фекла Анисимовна Викторова.
Газета «Саратовский листок» рассказывала о похоронах Некрасовой так:
«После отпевания гроб на руках отнесли к могиле. На могиле стихи свои прочитал Добржинский, небольшие речи сказали студенты Полтавский и Свечин. Возложены четыре венка, от семьи Озолиных, от «Саратовского листка», от «Саратовского вестника» и от саратовской почты».

Профессор из «Операции «Ы» актер Владимир Раутбарт..

Admin — Thu, 31 Oct 2024 12:24:59 GMT

Он был ярким и харизматичным актером, который смог занять достойное место в мире советского кино.
Родился будущий советский актер в 1929 году в городе Николаев. По профессии его родители были парикмахерами, и сразу же после рождения Владимира они переехали в Ленинград.
Когда началась война Владимира и его маму эвакуировали в село Молотовской области. В 1941 году отец ушел на фронт добровольцем и через некоторое время его не стало. Через год вместе с мамой юный Володя переехал в город Березники. В этом же городе в эвакуации находился и Ленинградский ТЮЗ.
Владимир начал работать монтировщиком декораций в театре. В 16 лет юный актер стал выступать на сцене оперетты в Березниках.
Затем в Омском музыкальном театре Владимир в свои 19 лет переиграл всех стариков в спектаклях. Несмотря на свой молодой возраст, Владимир мог перевоплотиться в любого героя, передать характер. Омская публика его обожала.
Владимира Раутбарта заметил режиссер Л.М. Меерсон. Его пригласили работать в Омский областной драматический театр в 1955 году. Именно в этом театре Владимир смог раскрыться как настоящий трагик.
В 29 лет Раутбарт стал Заслуженным артистом РСФСР.
В 30 лет Владимир решил переехать в Москву. В столице актер работал во многих знаменитых театрах: Московском театре сатиры, Театре имени Гоголя, Московском драматическом театре имени Пушкина.
Позже стал служить в "Москонцерте". Параллельно с актерской работой Владимир активно занимался с молодежью, ставил спектакли, часто посещал свой любимый Омский театр. Актер постоянно находился в поисках нового. Работал преподавателем в ГИТИСе.
Что касается кинематографической карьеры, то Владимир Раутбарт снялся всего в семи фильмах, но несмотря на это смог запомниться зрителям, ведь главное - качество, а не количество.
В 1962 году актер дебютировал в фильме "Как рождаются тосты".
В этом же году Раутбарт снялся в кинокомедии "Семь нянек", в котором исполнил роль смешного дирижера.
В 1965 году актера можно было увидеть в образе профессора в легендарной комедии Гайдая "Операция "Ы" и другие приключения Шурика". Его герой чудаковатый ученый, который полностью погружен в свой предмет, который может понять студента и принять все его выходки, дать возможность ему исправиться.
Фраза "Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нем, при нем" стала крылатой, почти каждый зритель знает ее наизусть.
В 1969 году актер Раутбарт озвучил старуху Шапокляк в мультфильме "Крокодил Гена". Это была его последняя работа.
В июле 1969 года талантливого актера Владимира Раутберта не стало, ему было всего 40 лет.
Его женой была актриса и педагог Эмма Моисеевна Раутбарт. В браке родилось двое детей - Александр и Елена.