Столина Культенко. Автор фото: Юлия Шмидер. https://shmidjul.wfolio.pro/

Петербург умеет говорить на разных языках — и один из самых честных его голосов звучит в музыке. В нём слышны и сдержанная интеллигентность ленинградской сцены, и тёплая ностальгия по ушедшим десятилетиям, и живая пульсация сегодняшнего города, где джаз и босса‑нова находят своё место среди гранитных набережных и тихих дворов‑колодцев.
В интервью Столина Культенко рассказывает о своём творческом пути и о том, как в её проектах сплетаются традиции ленинградской эстрадно‑джазовой школы с импровизационным джазом и ритмами босса‑новы. Её программы — это не просто концерты, а музыкальный портрет Петербурга. Через песни артистка стремится не только напомнить о богатом культурном наследии, но и подарить зрителю тот самый свет, который помогает на мгновение забыть о городской суете и услышать в себе отклик на красоту.
Поговорим о музыке, о Петербурге — и о той силе искусства, которая способна сделать нас чуть ближе друг к другу.

Что есть музыка в вашей жизни?
Музыка для меня — это как воздух. Кто-то скажет, что это пафосная метафора, но я её оправдываю. Так может сказать только тот, кто не увлечён музыкой по-настоящему, для кого она — лишь временное развлечение или способ скоротать время.
Сейчас речь не об успехе, а о музыке как таковой. Присмотритесь: сколько есть музыкантов, которые добились славы, и тех, кто занимает скромные позиции — не собирает стадионы и не получает миллионных гонораров. Но посмотрите, как они погружены в процесс, как загораются их глаза, когда слышат что-то действительно хорошее — будь то классика или рок. Они буквально преображаются, наполняются светом, когда сами на сцене или когда слушают коллег.
Для них отсутствие музыки — это буквально душевная и даже физическая боль. Музыка — это вся жизнь. Во всяком случае, для меня это так.

Где и у кого вы учились вокалу? А также — какое влияние на ваше творчество оказали Ирина Понаровская и Давид Голощёкин?
Обычно на этот вопрос музыканты начинают с биографии: кто-то закончил Гнесинку, кто-то — консерваторию, и с теплом вспоминает своих педагогов. Любители, напротив, опускают голову: «У меня нет образования». И сразу всё понятно: профессионалы — направо, любители — налево.
Но я предлагаю посмотреть шире.
Вокалист начинает учиться с детства: сначала повторяет красивые песни, которые слышит по телевизору, и лишь потом приходит в класс к педагогу. И я не хочу жёстко разделять любителей и профессионалов: наличие диплома далеко не всегда синоним успеха и реализации. Мы знаем массу примеров, когда люди без классического образования ничуть не уступают тем, кто его имеет: Альберт Ассадулин, Валерий Сюткин, Татьяна Буланова, Михаил Горшенёв. А джазовые легенды? Луи Армстронг, Элла Фицджеральд, Билли Холидей — они ведь нот не знали в классическом смысле, но стали иконами.
Думаю, все вокалисты начинают учиться петь буквально с пелёнок: улавливают гармонии и гудят, пытаясь их повторить. Видимо, у меня было так же. В детстве, слушая Понаровскую, Сенчину, Анну Герман, Эллу Фицджеральд или Аструд Жилберту, я раскачивалась и подпевала, стараясь повторить их манеру. Могла делать это часами. До сих пор мои репетиции длятся по два-три часа — это привычка, которая осталась навсегда.
Хочу отметить педагогов, с которыми работаю сейчас. У нас слабо развита традиция постоянного сотрудничества с педагогом по вокалу: многие, окончив консерваторию, полагаются только на себя. А педагог — это другие профессиональные уши, не столько про технику, сколько про слух, вкус и талант. Катарина Дрейвен — молодой талантливый педагог и концертирующий вокалист, у неё своя методика, и наши отношения из формальных переросли в дружеские. Также я продолжительное время занимаюсь с Людмилой Михайловной Бауэр — профессионалом высочайшего уровня и настоящей ленинградкой. Она работала с Давидом Голощёкиным, Теймуразом Кухалевым, Виктором Резниковым, выступала в мюзик-холле и на фестивалях. Сейчас она преподаёт — и в этом тоже есть свой успех: дарить людям счастье петь.
Как человек, чья жизнь связана с Ленинградом, а теперь с Петербургом, я не могу не называть имена, ставшие для меня ориентирами: Эдуард Хиль, Эдита Пьеха, Лидия Клемент, Мария Пахоменко, Алиса Фрейндлих, Михаил Боярский, Эльвира Трафова, Людмила Бауэр. Это не просто имена — это вехи, знак качества, своего рода ГОСТ: стандарт высшей пробы.
Особенно хочу сказать о Давиде Голощёкине. Его мелодии — это атмосфера Ленинграда, которую впитывали с детства, слушая по радио или в филармонии. Джаз проникает в душу и не отпускает никогда. Именно поэтому музыка Голощёкина и песни Понаровской не могли не оставить следа, не повлиять на меня.
Я выросла в советское время, и ценности тогда транслировались через культуру: семья, школа, пионерские и комсомольские организации. Как носитель памяти того времени, я считаю важным сохранить эту вокальную культуру и передать её практически в неизменном виде. Так появились «Ленинградские зарисовки», а позже — «Воскресная bossa‑nova».

 Столина Культенко с Людмилой Михайловной Бауэр. Фото из личного архива.

Почему вас привлекает именно эстрадный джаз?
Я выросла в эпоху, когда культура была основой всего: культуры музыки, текста, вокальной подачи, даже сценического костюма. Вспомните образы Пьехи или Понаровской. Наша ленинградская вокальная школа до сих пор остаётся одной из лучших: умение дойти до сердца слушателя без активного демонстрирования техники — это особое искусство. Тванг и белтинг — всего лишь приёмы, которые без необходимости выглядят пошло.
Эстрадный джаз — важная часть советской культуры. Он не был «чужим»: он был нашим, ленинградским, с интеллигентной подачей, уважением к слову и мелодии. Это золотой фонд.
Мне важно не просто исполнять песни, а сохранять манеру, уровень вкуса, атмосферу, в которой я выросла, и передавать её дальше. Эстрадный джаз для меня — не просто жанр, а способ говорить со зрителем на языке, понятном и сердцу, и памяти. Это не музыка прошлого — это музыка, которая продолжает звучать, пока мы её исполняем.

А почему bossa‑nova?
Произнесите вслух: bossa‑nova. Чувствуете, как появляется улыбка? Лёгкость и тепло разливаются по телу. Песни Антониу Карлуса Жобима делают нас счастливее. Голоса Нары Леао, Аструд Жилберту, Розалии де Соузы — это магия: непосредственность, юность, интимность. Они будто шепчут: «Не переживай, слушай музыку, тучи развеются, уже лучи солнца пробивают завесу невзгод».
Босса‑нова родилась в богатых кварталах Рио‑де‑Жанейро, но ушла в народ — а это и есть настоящее признание. Это музыкальный эксперимент на стыке самбы и джазовых стандартов, подаривший нам чудо: умение находить счастье в обычном дне, искренне радоваться солнцу и верить, что ты не один и всё не зря.
Культурные традиции, ценности, искусство — как это воспитывает личность? Нужно ли нам это воспитание?
Представьте, что всего этого нет. Нет Эрмитажа, исчезли «Мадонна Литта» Леонардо да Винчи, «Юноша с лютней» Караваджо, «Возвращение блудного сына» Рембрандта. Представьте, что вы не услышите 40‑ю симфонию Моцарта, Второй концерт Рахманинова, джазовые фантазии Брубека, Манчини, Колтрейна, Майлза Дэвиса, Чета Бейкера. Вы хотите почитать Пушкина — а его нет. Всё исчезло.
Апокалиптическая картина, правда? Человек чувствует страх, сиротство, пустоту и бессмысленность.
Без искусства наша жизнь пуста, как коробка, которую надо чем‑то наполнить. Чем мы её наполняем — зависит от семьи, государства, общества. Искажение вкусов формирует соответствующие потребности, но есть и очищение: людям, помимо современных хитов, нужны Гендель, Дюк Эллингтон, мэтры советской эстрады. Искусство перестаёт быть делом отдельных людей и становится культурой — тем, что заставляет нас чувствовать.
Помню выступление в баре «ЦПР». В зале сидели молодые люди около 40 лет. С первых нот часть публики включилась: у них загорелись глаза. А другая часть не знала, как реагировать: громко обсуждали, скучали, вздыхали. В конце прозвучала фраза: «Наконец‑то, я такое вообще не слушаю».
Можно ли считать это провалом? Или вопрос в том, что жанровая дифференциация не должна становиться нормой? Норма — это хорошая, качественная музыка. Музыка — маркер личной культуры и воспитанности. Потребительство формирует кассовый сбор, но не наполняет жизнь содержанием. Нужно уважать хорошо подобранный и исполненный материал. Как говорил Ю. М. Лотман, сущность интеллигентности — в желании понять другого человека, признать его право быть другим. Речь не только о музыке, а об уважении к чужому труду и к культурному наследию, которое нам оставили мэтры.
Наша страна богата талантами: Образцова, Магомаев, Голощёкин — это национальное достояние. Нужно ли прививать молодёжи культурные образцы? Вряд ли найдётся тот, кто перечёркнет силу их таланта и труда.

 Фото: Татьяна Пастухова https://tatipastuhova.ru/kontserty

У вас есть интересный проект «Ленинградские зарисовки». В нём такой контраст музыкальных произведений. Что вы хотите сказать этой яркой разнообразностью?
«Ленинградские зарисовки» — это не просто программа, а ряд ностальгических воспоминаний о советском Ленинграде, вечной классике джаза и современном Петербурге. Со временем она стала своего рода музыкальным блогом, надстройкой к моему личному видению любимого города.
Стоишь в пробке на Турухтанных островах, промозгло, идёт дождь, а в голове крутится мелодия Чета Бейкера «Early Morning Mood». Или бежишь по Гостинке — и сердце стучит «в ритме века» джаз‑оркестра Иосифа Вайнштейна. У каждого своя музыка. Петербург — очень музыкальный город. В советские годы люди читали в метро, сейчас почти все в наушниках.
В «Ленинградских зарисовках» соединены три разных, но родственных по музыкальной природе жанра.
Первое отделение — советская эстрада, песни из раннего репертуара Ирины Понаровской: мелодичные, красивые, интеллектуальные — настоящая поэзия в музыке и слове. Это моё личное воспоминание о детстве. Понаровская здесь — не просто материал, а магия места и времени, усиленная видеохроникой советского Ленинграда и вырезками её выступлений 70–80‑х годов.
Второе отделение — классика джаза: Гудмен с «Sing, Sing, Sing», Манчини с «Moon River», Голощёкин и Трафова с песнями «Ты словно белая ночь» и «Осень». Никто не устоит перед первыми аккордами Гудмена, а кто из нас не любит песню из фильма «Завтрак у Тиффани»? Произведения Жобима и Розалии де Соузы уравновешивают музыкальный контекст и эмоциональный отклик. В программе активно используется видеоряд: в бразильской части — фото известных бразильских фотохудожников, например Алин‑Келли Родригес.
После концерта я люблю смотреть на лица людей: они будто наполняются добрым тёплым светом, сбрасывают колючую защитную оболочку и становятся как дети. Моя роль — роль медиума: ничего не нужно доказывать, моя задача — подарить людям счастье, помочь забыть о пасмурных днях и поверить, что солнечный день уже наступает.

Расскажите о программе «Воскресная bossa‑nova». Почему вы выбрали именно эти направления?
«Воскресная bossa‑nova» — дочка «Ленинградских зарисовок»: бразильская часть полностью перекочевала сюда. Почему без изменений? Не только по техническим причинам: песню нужно отработать в классе и на репетиции. Главное — репертуар и то, что хочется донести до слушателя. Те, кто слушает радио «Эрмитаж», узнают «Corcovado» или «Desafinado» с первых нот и тут же подхватывают, заулыбаются. Невозможно ровно сидеть под «Aquarela do Brasil» — негласный гимн Бразилии. Или современные авторы, например Грейс Ив с проникновенной лирической песней о безответной любви.
Слушая эти песни на португальском, кто‑то вспомнит бразильские сериалы, но ассоциативный ряд у всех свой. Вы не уловите тот момент, когда сцены из жизни Рио сменятся вашими собственными эмоциями. В конце бразильской части программы невозможно оставаться хмурым: вас ждут лёгкая светлая грусть, душевное тепло, искренность и улыбки. Нет никаких шансов сопротивляться этой музыке.
Как только люди проникаются ритмами босса‑новы, им хочется участия. В «Ленинградских зарисовках» это сделать сложнее: иногда зрители говорили, что им неловко заказывать блюда во время исполнения (программа часто идёт в ресторане «Белые ночи») — им хотелось просто слушать. Но для гармонии всегда нужна обратная связь. Так появился эстрадный блок: песни из советских фильмов на музыку Зацепина и Дунаевского, а также композиции Виктора Резникова — отца советского ленинградского фанка. Эти песни знакомы практически каждому, а фильмы «31 июня» и «Мэри Поппинс, до свидания!» любимы в каждом поколении.
И знаете, в этом и есть магия: слушатель перестаёт быть пассивным наблюдателем и становится соучастником. Поэтому мы ставим блок советской эстрады в конце — чтобы зал подпевал, чтобы возникло это общее дыхание, когда музыка буквально объединяет незнакомых людей.
Конечно, у разных площадок — разные ожидания: в ресторанах публика ждёт современных хитов, в домах культуры звучит иной репертуар. И задача не в том, чтобы кому‑то угодить, а в том, чтобы показать: у хорошей музыки нет «неподходящего» места. С радостью замечаю, как возвращаются джазовые фестивали, растёт интерес к живым концертам. Очень ценно, что в городских парках играют духовые оркестры, а на улицах музыканты просто делятся своим творчеством — это и есть культура в повседневности, не спрятанная за кулисами, а живущая рядом с нами. Нельзя замыкаться в одном жанре: мир музыки слишком многогранен, чтобы выбирать только один его угол.
«Воскресная bossa‑nova» — это про людей и про город, про то, что люблю сама, и про то, как музыка помогает чувствовать искренне, по‑детски, без всякого нажима. Иногда достаточно одного ритма, одной фразы в песне, чтобы вдруг стало светлее, чтобы на секунду исчезло всё лишнее — суета, тревоги, привычный шум дней. Вот ради этого света всё и делается: чтобы напомнить, что внутри каждого из нас живёт способность откликаться на красоту.

Что вы хотите принести зрителю через песни?
Кто‑то скажет, что говорить о масштабной задаче — возвращать людям себя, делать их счастливее, быть носителем культуры в звеньях исторической цепи — нескромно. Но я думаю иначе.
Часто отвечают: «Хочу поделиться творчеством». А дальше что? Куда его деть? На лацкан пиджака прицепить или в ящик стола закинуть?
В советские годы театры работали по системе Станиславского с главным принципом: «Не верю!» Это работает и для вокалистов: нужно верить в то, что делаешь, в качество материала, в себя, в способность донести идею автора. Вспомните, как пела Лидия Клемент или Анна Герман: они не просто проживали песню — они в ней жили.
В иудаизме есть понятие «тиккун олам» — «исправление мира», потерявшего гармонию. Мне кажется, это святая обязанность каждого артиста: делать мир добрее и лучше.
Мне нравится видеть глаза зрителей, наполненные радостью, замечать лёгкость в движениях, эмоциональную речь, детскую жестикуляцию. Провожая их взглядом, когда они покидают зал, я надеюсь, что они уносят с собой нечто большее, чем просто настроение. Хочется, чтобы они сохранили это светлое состояние, пронесли его и передали другим — как свечи, зажжённые от одного огня: они не теряют своего света, а лишь умножают его, разгоняя тьму вокруг.
Самое дорогое в моей работе — не аплодисменты, а те мгновения после концерта, когда люди выходят из зала будто чуть‑чуть другими: в глазах — лёгкость, в движениях — свобода, а в разговорах — не про бытовые дела, а про то, как песня отозвалась в сердце. Для меня это и есть главный результат: не просто исполнить программу, а подарить момент, который кто‑то потом будет бережно вспоминать.

 Фото: Татьяна Пастухова https://tatipastuhova.ru/kontserty

В чём, на ваш взгляд, секрет успеха — и для профессионала, и для любителя?
Человечество веками ищет формулу успеха. Но что это такое?
Творческий успех? Моцарт был популярен при жизни, но окончил её трагически. Рембрандт имел мастерскую, а остался в бедности. Их наследие живёт: произведения Моцарта звучат повсюду, картины Рембрандта — мировое достояние, хотя оценивать это деньгами сложно. Многие, как Ван Гог, не имели признания при жизни.
Финансовый успех? Всегда хватало исполнителей простых песен с миллионными гонорарами. Часто это заслуга концертного директора, но если люди идут — значит, востребовано.
Успех хорош, когда он есть и при жизни: и в духовной форме, и в творческой реализации, и материально. Мы люди из плоти и крови: нам нужны деньги, чтобы питаться, содержать семьи, передавать капитал детям. Так устроена жизнь, и мы не в силах это отменить. Оплата — одна из форм успеха.
Вспомните ленинградский рок‑клуб: там было множество талантливых людей. Не все собирали стадионы. Одни, как Виктор Цой, стали легендами при жизни и остались в памяти поколений. Другие не получили всенародной славы, но их музыка жива в сердцах тех, кто их слышал и помнит.
Каждый понимает успех по‑своему. Для кого‑то успех — выступить перед коллегами на корпоративе и получить тёплые отзывы. Другому нужны стадионы, гром аплодисментов, фанаты. Третьему — оставить след в истории музыки, какой оставили Дунаевский, Баснер, Шостакович.
Мы постоянно возвращаемся к деньгам или признанию. Но это смысл жизни? К этому ли нужно стремиться? Есть нечто большее.
Мой педагог Людмила Михайловна Бауэр работала с Давидом Голощёкиным, Теймуразом Кухалевым, Виктором Резниковым, выступала на фестивалях и стадионах, а сейчас преподаёт: дарит людям счастье петь красивые джазовые композиции. Как вы думаете, это успех? Определённо, да. Потому что успех заключается в той задаче, которую ты ставишь. Достижение сверхзадачи — и есть успех. Профессионализм или любительство здесь не важны. Всё дело в том, какой свет несёт человек.

Ваши пожелания нашим читателям и поклонникам?
Друзья, искренне желаю вам, чтобы в суете, в гонке за благами, вы не теряли себя — того внутреннего света, который есть в каждом из нас. Самая большая сила — это доброта. Владейте этой силой в полной мере по отношению к себе и к окружающим. Всегда делайте выбор в пользу большего, не мелочитесь, не тратьте себя на пустяки. Пусть вам встречаются единомышленники, и вы, как светлячки, будете преумножать этот свет, освещая друг другу путь.
Впустите в своё сердце счастье жить сегодня и сейчас. Любите близких и берегите себя!
Осенью, после небольшого отдыха, возобновятся «Ленинградские зарисовки» и «Воскресная bossa‑nova». Буду искренне рада видеть вас на концертах.

Беседовала Наталья Цветкова.