Ираклий Андроников. Загадка Н.Ф.И.
13.03.2023 6094 0.0 0

Я не могу ни произнесть,
Ни написать твое названье:
Для сердца тайное страданье
В его знакомых звуках есть;
Суди ж, как тяжко это слово
Мне услыхать в устах другого.
Михаил Лермонтов


Таинственные буквы.
На мою долю выпала однажды сложная и необыкновенно увлекательная задача. Я жил в ту пору в Ленинграде, принимал участие в издании нового собрания сочинений Лермонтова, и мне предстояло выяснить, кому посвятил Лермонтов несколько своих стихотворений, написанных в 1830 и 1831 годах.
В этих стихотворениях семнадцатилетний Лермонтов обращается к какой-то девушке. Но имени ее он не называет ни разу. Вместо имени в заглавиях стихотворений, ей посвященных, стоят лишь три начальные буквы: "Н.Ф.И.". А между тем в лермонтовской биографии нет никого, чье имя начиналось бы с этих букв. Вот названия этих стихотворений: "Н.Ф.И.", "Н.Ф.И....вой", "Романс к И...", "К Н. И..." Читая эти стихи, нетрудно понять, что Лермонтов любил эту девушку долго и безнадежно. Да и она, видимо, сначала любила его, но потом забыла, увлеклась другим, и вот оскорбленный и опечаленный поэт обращается к ней с горьким упреком:
 
Я недостоин, может быть,
Твоей любви: не мне судить;
Но ты обманом наградила
Мои надежды и мечты,
И я всегда скажу, что ты
Несправедливо поступила.
Ты не коварна, как змея,
Лишь часто новым впечатленьям
Душа вверяется твоя.
Она увлечена мгновеньем;
Ей милы многие, вполне
Еще никто; но это мне
Служить не может утешеньем.
В те дни, когда любим тобой,
Я мог доволен быть судьбой,
Прощальный поцелуй однажды
Я сорвал с нежных уст твоих;
Но в зной, среди степей сухих,
Не утоляет капля жажды.
Дай бог, чтоб ты нашла опять,
Что не боялась потерять;
Но... женщина забыть не может
Того, кто так любил, как я;
И в час блаженнейший тебя
Воспоминание встревожит! -
Тебя раскаянье кольнет,
Когда с насмешкой проклянет
Ничтожный мир мое названье! -
И побоишься защитить,
Чтобы в преступном состраданье
Вновь обвиняемой не быть!
Значит, эта девушка понимала Лермонтова, была его задушевным другом. Кто-то, видимо, даже упрекал ее за сочувствие к поэту...
Я не знаю, почему Лермонтов ни разу не написал ее имени. Я не знаю, почему за сто лет эту загадку не удалось разгадать ни одному биографу Лермонтова. Я знаю только одно, что в новом издании сочинений Лермонтова надо сделать точное и краткое примечание: "Посвящено такой-то". И я принялся за работу.

Дневник в стихах.
И вот уже которую ночь сижу я за письменным столом и при ярком свете настольной лампы перелистываю томик юношеских стихотворений Лермонтова. Внимательно прочитываю каждое, сравниваю отдельные строчки.
Вот, например, в стихотворении, которое носит заглавие "К***", Лермонтов пишет:
 
Я помню, сорвал я обманом раз
Цветок, хранивший яд страданья, -
С невинных уст твоих в прощальный час
Непринужденное лобзанье...
"Надо заметить, - думаю я, - что о прощальном поцелуе в этом стихотворении сказано почти так же, как в стихах, обращенных к Н. И. Написаны же они почти в одно время".
Так, может быть, и это стихотворение обращено к ней? Может быть, под тремя звездочками скрывается все та же Н.Ф.И.? Тогда, наверно, ей адресовано и другое стихотворение "К***":
Не ты, но судьба виновата была,
Что скоро ты мне изменила...
А в таком случае о ней же, видимо, идет речь в стихотворениях: "Видение", "Ночь", "Сентября 28", "О, не скрывай! ты плакала об нем...", "Стансы", "Гость", и во многих других. Потому что в них тоже говорится о любви и об измене.
Я перечитываю их подряд. Получается целый стихотворный дневник, в котором отразились события этого горестного романа.
Да, теперь уже понятно, что Лермонтов посвятил неведомой нам Н.Ф.И. не четыре, а целых тридцать стихотворений. Непонятно только, как звали эту Н.Ф.И., и еще менее понятно, как я смогу это узнать.
И вот я снова перечитываю все, что Лермонтов создал в это время. Летом того же 1831 года Лермонтов написал драму "Странный человек". Он рассказал в ней о трагической судьбе молодого поэта Владимира Арбенина. Арбенин любит прелестную девушку Наталью Федоровну Загорскину. Любит и она его. Но вот она увлеклась другим, забыла Арбенина, изменила своему слову. В конце пьесы Арбенин сходит с ума и погибает накануне свадьбы Загорскиной.
И тут, в этой пьесе, как и в стихах, Лермонтов рассказывает об измене.

    "Мы должны расстаться: я люблю другого!.. я подам вам пример; я вас забуду!" - говорит Наташа Загорскина Арбенину.- Ты меня забудешь? - ты? - переспрашивает Арбенин в бесконечном отчаянии, - о, не думай: совесть вернее памяти; не любовь, раскаяние будет тебе напоминать обо мне!.."

Совсем как в стихах "К  Н.И...":
Тебя раскаянье кольнет...
Прямо поразительно, до чего речи Арбенина напоминают послания Лермонтова к Н.Ф.И.! Но вот стихотворение Арбенина:
 
Когда одни воспоминанья
О днях безумства и страстей
На место славного названья
Твой друг оставит меж людей,
Когда с насмешкой ядовитой
Осудят жизнь его порой,
Ты будешь ли его защитой
Перед бесчувственной толпой?
Это стихотворение Арбенин посвятил Загорскиной. Но так и кажется, что последние четыре строчки я уже где-то читал, в каком-то другом стихотворении Лермонтова... Впрочем, я, кажется, совсем сошел с ума! Ведь это же "Романс к И..."!
Сравниваю оба стихотворения: так и есть! Сначала Лермонтов вписал в черновик "Странного человека" "Романс к И...". А потом первые строчки переменил.
Значит, Арбенин посвящает Наталье Федоровне Загорскиной как раз те самые стихи, которые Лермонтов посвящал Н.Ф.И. Так, наверно, в "Странном человеке" он и рассказывает о своих отношениях с Н.Ф.И.?
"Постой, - говорю я себе, - ключ где-то здесь... Если в "Странном человеке" Лермонтов изобразил свои отношения с Н.Ф.И., а Загорскину зовут Наталией Федоровной, то... может быть, и Н.Ф.И. звали Наталией Федоровной? Очевидно, это имя Лермонтов выбрал для пьесы не случайно. Может быть, и Н.Ф.И. звали Наталией Федоровной?
Чувствую, что разгадка близко, а в чем она заключается - понять не могу... "Дай, - думаю, - перечитаю всё сначала!"
Открываю "Странного человека". На первой странице - предисловие Лермонтова. Сколько раз я читал его! А тут вдруг словно в первый раз понимаю его конкретный смысл.


Лермонтов пишет:

    "Я решился изложить драматически происшествие истинное, которое долго беспокоило меня, и всю жизнь, может быть, занимать не перестанет. Лица, изображенные мною, все взяты с природы; и я желал бы, чтоб они были узнаны..."

Как я раньше не понял этого! Лермонтов изобразил в своей драме подлинные события и живых людей. Мало того: он хотел, чтобы они были узнаны. Сам Лермонтов, можно сказать, велит мне узнать имя Н.Ф.И. и выяснить подлинные события!

Истинное происшествие на Клязьме.
Легко сказать: выяснить! Как выяснить? Если бы сохранились письма Лермонтова - тогда дело другое. Но из всех писем за 1830 и 1831 годы до нас дошло только одно. Это коротенькая взволнованная записочка, адресованная Николаю Поливанову - другу университетской поры, уехавшему на лето из Москвы в деревню. Написана она 7 июня 1831 года, когда Лермонтов, как видно, находился в ужасном состоянии.
"Я теперь сумасшедший совсем, - пишет он Поливанову. - Болен, расстроен, глаза каждую минуту мокры. Много со мной было..."
Сообщая Поливанову о предстоящей свадьбе его кузины, Лермонтов посылает к черту все свадебные пиры и пишет: "Мне теперь не до подробностей... Нет, друг мой! мы с тобой не для света созданы..."
Такое письмо мог бы послать другу Владимир Арбенин. Впрочем, это совершенно понятно. И письмо и "Странный человек" написаны почти в одно время: письмо - от 7 июня, а "Странного человека" Лермонтов закончил вчерне 17 июля. Очевидно, приступил к работе над ним в июне. Значит, в пьесе рассказано о тех самых событиях, о которых Лермонтов сообщает Поливанову. Но Поливанов знал об этих событиях, а я не знаю!.. Взглянуть бы на это письмо своими глазами! Может быть, там есть какая-нибудь начатая и вычеркнутая фраза или неверно разобранное слово. Мало ли что бывает!.. Где оригинал письма?
Оригинал хранится в Пушкинском доме.
Еду в Пушкинский дом. Прошу в Рукописном отделении показать мне письмо к Поливанову. Гляжу - и глазам не верю: да, оказывается, это вовсе не письмо Лермонтова! Это письмо лермонтовского друга Владимира Шеншина, а на этом письме - коротенькая приписка Лермонтова. А Шеншин, сообщая Поливанову различные московские новости, между прочим пишет: "Мне здесь очень душно, и только один Лермонтов, с которым я уже пять дней не видался (он был в вашем соседстве, у Ивановых), меня утешает своею беседою..."
Теперь все ясно! В начале июня 1831 года Лермонтов гостил у каких-то Ивановых. Весьма возможно, что к этой семье и принадлежала Н.Ф.И. - Наталия Федоровна... Иванова?!

Середниково - подмосковное поместье Столыпиных. Здесь Лермонтов писал свои послания к Н.Ф.И. Фото 1971 года.

Шеншин пишет: "...пять дней не видался". Значит, Ивановы эти жили недалеко от Москвы. Что это так именно и было, подтверждается "Странным человеком". Там описано, как Арбенин едет в имение Загорскиных, расположенное на берегу Клязьмы. А Клязьма протекает под Москвой. И там же, неподалеку от Клязьмы, Лермонтов каждое лето гостил у родных - у Столыпиных, в их Середникове. Итак, все сходится!
7 июня 1831 года Лермонтов вернулся в Москву от Ивановых, где узнал об "измене" Н.Ф.И., и тут же начал писать "Странного человека", в котором рассказал об этой "измене". А если так, то, значит, в стихотворении, которое носит заглавие "1831-го июня 11 дня", Лермонтов обращается все к той же бесконечно любимой им девушке:
 
Когда я буду прах, мои мечты,
Хоть не поймет их, удивленный свет
Благословит; и ты, мой ангел, ты
Со мною не умрешь: моя любовь
Тебя отдаст бессмертной жизни вновь;
С моим названьем станут повторять
Твое: на что им мертвых разлучать?
Он хотел, чтоб рядом с его именем мы повторяли ее имя. но - увы! - для того чтобы повторять, надо знать это имя. А этого-то как раз мы и не знаем.

Забытый драматург.
Хорошо! Допустим, что ее звали Наталией Федоровной Ивановой. Но кто она? В каких книгах, в каких архивах хранятся сведения об этой таинственной девушке?
Прежде всего, конечно, следует взглянуть в картотеку Модзалевского в Пушкинском доме. Это самый полный и самый удивительный словарь русских имен. Если Модзалевский хоть раз в жизни встретил имя Н. Ф. Ивановой в какой-нибудь книжке, то, значит, он выписал его на карточку, и я непременно обнаружу его в картотеке.
Неудача! Наталии Федоровны Ивановой в картотеке Модзалевского нет. Это значит, что собрать о ней даже самые скудные сведения будет необычайно трудно. А я не знаю даже, когда она родилась.
Про Загорскину в "Странном человеке" сказано, что ей восемнадцать лет. Если допустить, что и Н.Ф.И. в 1831 году было восемнадцать лет, то выходит, что она родилась в 1813 году. Значит, она была на год старше Лермонтова. Очевидно, так и было в действительности.
А что можно еще извлечь из текста "Странного человека"? Снова перелистываю пьесу. Отчеркиваю любопытную деталь. Приятель Арбенина спрашивает про Загорскиных:

"- Их две сестры, отца нет? так ли?
-Так", - отвечает Арбенин.

Если в драме изображены подлинные события, то весьма возможно, что и у Н.Ф.И. была сестра, а отца не было. То есть... как "не было"? Не было в 1831 году! В 1813 году, когда Н.Ф.И. родилась, отец был. Звали его, как нетрудно сообразить, Федором Ивановым.
 
    Одна из 300 000 карточек Б. Л. Модзалевского, на которой вкратце обозначено, что Иванов Федор Федорович, драматург, умер в 1816 году и. что об этом можно прочесть в журнале "Русский архив" за 1900 год в третьем томе на 25-й странице.

Другими словами, мне нужен такой Федор Иванов, который в 1813 году был еще жив, а к 1831 году уже умер. И чтоб у него было две дочери. И хотя у меня не слишком много примет этого Иванова, тем не менее, такого Иванова надо найти. И посмотреть, не годится ли он в отцы Н.Ф.И.
Еду в Пушкинский дом. Просматриваю в картотеке Модзалевского всех Ивановых. Выбираю всех Федоров. Узнаю, что один из них умер в Москве, в 1816 году. Этот подходит.
Выясняется, что это популярный драматург начала XIX века, Федор Федорович Иванов, автор нашумевшего в свое время водевиля "Семейство Старичковых", друг поэтов Батюшкова, Вяземского и Мерзлякова, известный всей Москве хлебосол, весельчак и театрал.
Просматривая в библиотеке книги, из которых Модзалевский выписал имя Иванова, я обнаружил некролог Иванова, а в некрологе - строчки: "Он оставил в неутешной печали вдову и двух прелестных малюток".
Значит, у Иванова было двое детей лермонтовского возраста - может быть, Н.Ф.И. и ее сестра? Но, к сожалению, только "может быть". А "наверное" я так ничего и не узнал.

Тайна Ваганькова кладбища.
Я сам понимал, что иду неправильным путем. Ясно, что в начале 30-х годов Н.Ф.И. вышла замуж и переменила фамилию. Гораздо естественнее было бы обнаружить ее под фамилией мужа, чем в биографии Ф. Ф. Иванова, умершего в то время, когда она была еще младенцем.
Сведения о том, за кого она вышла замуж, проще всего почерпнуть из родословных. В дворянских родословных книгах каждый представитель рода занумерован по порядку и о каждом пропечатано: когда родился, где и когда служил, на ком был женат, каких имел детей, какими награжден орденами и чинами и когда умер. А про женщин - за кого вышла замуж.
Существуют сотни таких родословных сборников - и княжеских, и графских, и баронских, и просто знатных дворянских фамилий. Беда только в том, что фамилия Ивановых не принадлежала к числу знатных. И родословная дворян Ивановых не составлялась. Следовательно, узнать по родословным книгам, за кого девица Иванова вышла замуж, нельзя.
Оставалось последнее: выяснить, кто в XIX веке женился на девицах, носивших фамилию Иванова.
Я выписал в библиотеке Пушкинского дома все родословные книги, какие там есть, сложил их штабелями возле стола и принялся перелистывать. Сколько испытал я за этим многодневным занятием внезапных радостей и сколько ужасных разочарований!
"Иванова, 2-я жена князя Мещерского..." Не годится - Елена Ивановна!
"Иванова. Любовь Алексеевна, жена коллежского регистратора Бартенева..." Не годится.
"Иванова. Жена штабс-капитана Кульнева..." Глафира Ильинична! Не подходит.

"Иванова Наталья Феодоровна, жена..." Чувствую: все замерло во мне и перевернулось. Чья жена? Оказывается, мой палец остановился в середине родословной дворян Обресковых. И Наталия Федоровна Иванова значится в этой книге женой какого-то Николая Михайловича Обрескова, о котором тут же и сказано, что это поручик, за"постыдный офицерскому званию поступок" разжалованный и лишенный дворянства в 1826 году. В 1833 году уволен из военной службы 14-м классом, в гражданской службе с 1836 года.
 
  Страница из родословного сборника В. Руммеля и. В. Голубцова. Н. Ф. Иванова значится женою Николая Михайловича Обрескова (№ 47).    

Далее указано, что ему возвращены права потомственного дворянства и что в конце 50-х годов он имел чин надворного советника.
Ну, думаю, сейчас буду знать решительно все! В картотеке Модзалевского пересмотрю карточки с именем Обрескова, перелистаю несколько книг, в которых он упомянут, и тогда мне уже станет ясной судьба Н.Ф.И.
Из читального зала снова отправляюсь в Рукописное отделение. Роюсь в картотеке Модзалевского... Отец Обрескова, генерал-лейтенант, есть. Брат, посланник в Турине, есть. Про них Модзалевский читал. Но никакого Николая Михайловича Обрескова нет и в помине. А это значит, что Модзалевский и не читал о нем ничего - ни разу в жизни не встретил его имени в печати. Это тем более удивительно, что Обресков разжалован в 1826 году, когда как раз закончился суд по делу об арестованных за участие в декабрьском восстании 1825 года. И я уж даже подумал, не был ли Обресков замешан в восстании.
Посмотрел в "Алфавит декабристов". Обрескова нет! Выходит, что Н.Ф.И. и замуж вышла за человека, о котором известно почти так же мало, как и о ней самой. А если так, то уж теперь, кажется, больше ничего не придумаешь. На этот раз, видно, заехал в тупик.
Впрочем, один ход у меня еще остается.
Я нигде ничего не мог узнать о Наталии Федоровне Ивановой, но это еще не значит, что я не найду каких-нибудь сведений о Наталии Федоровне Обресковой.
Правда, этого имени в картотеке Модзалевского нет. Но, может быть, я найду его в каких-нибудь адрес-календарях или справочниках, которые Модзалевский на карточки не расписывал.
И я снова принялся перелистывать страницы алфавитных указателей и адрес-календарей. И снова принимаюсь просматривать некрополи.
"Некрополь" - по-гречески "город мертвых". Поэтому некрополями называются также алфавитные списки умерших и погребенных людей. Другими словами - адресные книги кладбищ. Только вместо улицы и номера дома в некрополе указана могильная плита или надгробный памятник. И тут же вслед за именем погребенного приводится все, что написано на могильной плите или памятнике: годы рождения и смерти, изречения, стихи. В конце XIX - начале XX века были изданы описания и петербургских, и московских, и некоторых провинциальных кладбищ, и даже описания русских могил за границей.

  Страница из второго тома "Московского некрополя", на которой напечатано описание могилы Н. Ф. Обресковой.

Беру "Московский некрополь" - второй том. Буква "О"... батюшки! Целая страница Обресковых!!!

    "Обрескова Екатерина..."
    "...Марина..."
    "...Наталия Александровна..."

    "Обрескова Наталья Федоровна! Умерла 20 января 1875 года, на шестьдесят втором году от рождения. Погребена на Ваганьковом кладбище"!

Если в 1875 году ей шел шестьдесят второй год, следовательно, она родилась, как я предполагал, в 1813 году. Значит, она - Н.Ф.И., Наталия Федоровна Иванова. Значит, я все узнал! И тут я понял, что по существу-то я ничего не узнал. Ну и что из того, что Н.Ф.И. звали Наталией Федоровной Ивановой? А что нового вынесет из этого читатель? Что это откроет ему в стихах Лермонтова? Что скажет его уму и сердцу? И я понял, что надо искать дальше.
Но так как из книг уже невозможно было больше извлечь решительно ничего, а познакомился Лермонтов с Ивановой в Москве, я поехал в Москву.


Знаток старой Москвы.
Был в Москве такой чудесный старичок, Николай Петрович Чулков, - историк и литературовед, великий знаток государственных и семейных архивов XVIII и XIX веков, лучший специалист по истории русского быта, волшебник по части установления служебных и родственных связей великих и не великих русских людей. Уж никто лучше его не мог сказать вам, кто когда родился, кто где жил, кто в каких служил департаментах и полках, кто на ком был женат, кто к кому ходил в гости, где чей дом стоял и где кто умер. На все подобные вопросы, если только в его силах было ответить на них, Николай Петрович давал самые точные и самые подробные разъяснения. И чаще всего прямо на память. А память у него была удивительная.
Он так хорошо знал старую Москву, что, когда строили первую очередь метро, обратились к нему за советом. Один он мог точно указать, где в районе Остоженки - нынешней Метростроевской улицы - были в старину глубокие подвалы и старые, заброшенные колодцы, которые могли встретить на своем пути строители метро.
Старик повел комиссию по Остоженке и по прилегающим к ней переулкам - палочкой указывал границы бывших барских особняков и усадеб, объяснял, в каком углу двора был погреб, в каком - колодец.
А потом его попросили спуститься на трассу метро. И выдали пропуск "Действителен под землей". Николай Петрович смутился и расстроился, и даже, кажется, принял это за неуместную шутку. Но, когда ему объяснили, что у всех пропуска такие, он спустился на трассу и ответил на все вопросы.
Как все люди, беззаветно и бескорыстно любящие свою профессию, Николай Петрович охотно делился знаниями со всяким, кто в том нуждался, и никогда не заботился о том, будет ли в печати упомянуто его имя.
Последние годы Николай Петрович работал в архиве Государственного Литературного музея в Москве. Я не был знаком с ним, но, зная о его необыкновенной щедрости и отзывчивости, понимал, что он охотно поможет советом и мне - незнакомому.
Прихожу в Литературный музей. Прошу вызвать Чулкова ко мне в вестибюль.
И вот выходит крошечный старичок с несколькими коротко подстриженными над губой серыми волосками, такой милый, такой предупредительный, что даже глазками перемаргивает поминутно, словно опасаясь просмотреть какое-нибудь выражение лица своего собеседника, недослышать какое-нибудь слово.
Я представился, вкратце изложил свою историю. Чулков внимательно слушал и помаргивал. Наконец я кончил. И тут настала моя очередь слушать и моргать.
Вы совершенно правы, - сказал Николай Петрович тихим голоском и откашливаясь в кулачок: - Наталия Федоровна Иванова действительно дочь Федора Федоровича, московского драматурга. Правильно и то, что она вышла замуж за Николая Михайловича Обрескова. А вот теперь запишите: у Обресковых была дочь Наталия Николаевна, которая в шестидесятых годах вышла замуж за Сергея Владимировича Голицына. У Голицыных тоже были дочери, родные внучки Наталии Федоровны: Александра Сергеевна - в замужестве Спечинская, Наталия Сергеевна - Маклакова и Христина Сергеевна - Арсеньева. Наталию Николаевну, дочку Ивановой, я лично знал, даже бывал у нее. Вы совсем немного опоздали побеседовать с ней о ее матушке. Наталия Николаевна скончалась совсем недавно: в 1924 году.
Кроме нее, я знаком с одной из ее дочерей - с Христиной Сергеевной Арсеньевой. Бывал у нее. Она тут жила недалеко, возле храма Христа Спасителя. Но храм... - тут Николай Петрович несколько затруднился, подыскивая подходящее слово, - храм и домик около храма... подверглись реконструкции... и уже не находятся на месте. Поэтому я просто даже не представляю себе, где может быть Христина Сергеевна в настоящее время.
Вот только в связи с вашим рассказом... - Николай Петрович покашливал и потирал то один кулачок, то другой, - в связи с вашим рассказом у меня возникло маленькое недоумение. Ведь довольно близко зная и дочь и внучку Наталии Федоровны, я тем не менее никогда не слышал от них имени Лермонтова. Между тем они должны были хорошо представлять себе, что знакомство его с Наталией Федоровной должно было меня заинтересовать. И вот поэтому я опасаюсь, что Наталия Федоровна Иванова - это не та Н.Ф.И., о которой говорится у Лермонтова. Но, конечно, прежде всего вам надо бы повидаться с Христиной Сергеевной...
- Где же мне достать Христину Сергеевну? - спросил я внезапно осипшим голосом, ошеломленный последним замечанием Чулкова.
-Да адрес-то можно, пожалуй, узнать через адресный стол... - заметил Чулков.
- Ах да, через адресный стол!..
И, поблагодарив Николая Петровича, я опрометью бросился из музея.
"Новое несчастье, - думаю: - не та Н.Ф.И.!" Прибежал в адресный стол. Подаю в стол заказов длинный, узенький бланк с именем Христины Сергеевны. Жду ответа. Наконец; слышу: - Арсеньеву кто спрашивает? Подбегаю к окошечку: -Я!
- Арсеньева, какая нужна вам, в городе Москве не проживает.
- Как так "не проживает"?
- Гражданин! Наверно, выбыла. Сведений о ней не имеется.
Поплелся восвояси. "Эх, - думаю, - пора бросать эту затею! Так можно искать до конца жизни. Куда теперь девалась эта Христина Сергеевна? А если она уехала? А если на Урал, на Кавказ, на Камчатку? Что же, ехать за ней?"
А сам чувствую, что поеду.

Дальние родственники.
Христина Сергеевна - урожденная Голицына. Арсеньева - это по мужу. Следовательно, знать о ней может кто-нибудь из Голицыных.
Вспоминаю, кто-то говорил, что в редакции журнала "Ревю де Моску" переводчиком с русского языка на французский работает Николай Владимирович Голицын.
Еду к нему. Вбегаю в редакцию, первому встречному начинаю объяснять: "Лермонтов, Н.Ф.И., она Иванова, она за Обресковым..." Вижу - на другом конце комнаты от стола поднимается высокий пожилой человек с окладистой бородой.
- Это, очевидно, ко мне! - удивленно поясняет он своим сослуживцам.
Я снова начинаю рассказывать о своих злоключениях.
- Рад вам помочь и буду с вами совершенно прямодушен, - говорит Голицын, задумчиво комкая и снова разглаживая бороду.- Александра, Наталия и Христина Сергеевны - это мои сестры. Не могу только сказать вам точно - четвероюродные или пятиюродные. Когда-то часто встречал их. Только это было очень давно. И единственное, что запомнилось, - это то, что в молодости они очень хорошо танцевали. Что касается Александры и Наталии Сергеевны - не знаю, давно не слышу о них. Что же касается Христины Сергеевны, то в отношении нее у меня более положительные сведения. Дело в том, что Христина Сергеевна умерла. Жила она где-то тут, под Москвой...
Вы, мне кажется, правы: возможно, что у нее и хранилась какая-нибудь связка старинных писем или какой-нибудь сувенир ее бабушки. Проще всего было бы узнать ее адрес у ее мужа, Николая Васильевича Арсеньева. Но он, к сожалению, умер. Ивану Васильевичу, брату его, тоже безусловно был ведом адрес. Но Иван Васильевич тоже умер. Вот, пожалуй, кто может знать - это сын Ивана Васильевича Арсеньева, Сергей Иванович. Он, насколько я понимаю, жив и находится здесь в Москве. Поэтому вам прежде всего следует повидать его, поскольку он сын покойного брата покойного мужа покойной Христины Сергеевны. Я, правда, не в курсе того, где он живет. Но, вероятно, можно навести справку в бюро адресов...
Я снова кинулся в адресный стол. Достаю адрес Сергея Ивановича, еду к нему в Обыденский переулок и в полумраке небольшой передней вступаю в переговоры со старушкой - тещей Арсеньева, которая стремится побольше узнать от меня и поменьше сообщить мне. Выспросив решительно все, старушка начала подавать мне советы, и весьма дельные. Прежде всего она объяснила, что, несмотря на солидный возраст, Сергей Иванович получил разрешение вторично поступить в вуз, потому что в молодости выбрал себе профессию не по сердцу. Он человек занятой, дома бывает редко, и мне застать его будет трудно.
- За Сергеем Ивановичем вам не стоит гоняться, дайне к чему, - говорит мне старушка. - Он ничего ровно вам не скажет. И адрес Христины Сергеевны вам тоже ни к чему. А лучше всего сходить бы вам к сестре ее, к Наталье Сергеевне.
Я всполошился:
- К какой Наталье Сергеевне?
- Как "к какой"? К Маклаковой.
- Да разве Маклакова жива?
- Да как же не жива, когда я на прошлой неделе с ней вместе в кассе чек выбивала!
- Чек в кассе?
- Ну да, в "Гастрономе". Поздоровались с ней да и разошлись.
- А где она живет, Маклакова?
- Тут где-то, на Зубовском.
- А дом номер?..
Номера дома не знаю. Чаю у нее не пила. Сходите в адресный стол.

Дом на Зубовском.
Снова прибежал в адресный стол, нацарапал на бланке: "Наталия Сергеевна Маклакова", и наконец в моих руках адрес: "Зубовский бульвар, 12, кв. 1".
Не буду занимать вас описанием, что я перечувствовал по пути к этой - живой! - внучке. Это понятно каждому.
...Маленький деревянный домик внутри двора, несколько ступенек и дверь. Я постучал.
Открывает дверь женщина: немолодая, совершенно седая, высокая, с несколько преувеличенным выражением собственного достоинства на лице.
- Вам кого?
- Простите, - говорю, - можно видеть Наталию Сергеевну Маклакову?
- Да, это я. А что вам угодно?
- Здрассьте, Наталия Сергеевна, - говорю я в сильном волнении.- Я узнал ваш адрес через адресный стол... Я занимаюсь Лермонтовым. И вот в связи с этим мне надо бы с вами поговорить...
- Голубчик! - с сожалением перебивает она.- Вы напрасно искали меня. Я ничем не смогу быть вам полезной. Ведь все стихи, которые Лермонтов посвящал моей бабушке, Наталии Федоровне, все его письма, которые со стихами вместе хранились в ее шкатулке, давно уже сожжены. Их уничтожил еще мой дед, Николай Михайлович Обресков, из ревности к Михаилу Юрьевичу. У нас ничего не осталось.
- Наталия Сергеевна! - вскричал я.- Вы, наверно, даже не представляете себе, что вы сказали!
- А что я сказала? - встревоженно спросила Маклакова.- Я ничего не сказала и ничего не скажу интересного. Мне, мой милый, известны только те стихи, которые напечатаны во всех изданиях Лермонтова и которые вы знаете, конечно, не хуже меня.
 
Я недостоин, может быть,
Твоей любви: не мне судить;
Но ты обманом наградила
Мои надежды и мечты,
И я всегда скажу, что ты
Несправедливо поступила...

- прочла Маклакова слегка дрожащим голосом.
- Со слов мамы, - продолжала она, - я знаю, что эти стихи написаны для бабушки, Наталии Федоровны. Вот и все, что я знаю.
- Наталия Сергеевна, - спросил я, удивляясь все более, - почему вы никогда никому не рассказали о знакомстве вашей бабушки с Лермонтовым, о его любви к ней? Почему имя ее никогда не появлялось в печати? Для чего вы хранили его в тайне?
- А для чего нам было сообщать в печать имя бабушки? - спросила Наталия Сергеевна.- Чем нам гордиться? Тем, что бабушка... предпочла дедушку?
Тут я уже просочился через порог. Маклакова пригласила меня в комнату, посадила на потертый диван, и я стал задавать ей вопросы, какие только способно было породить мое воспаленное от радости воображение.
Она знала действительно очень мало. Но и это "мало" было для меня очень "много". Я услыхал от нее, что в "Странном человеке" Лермонтов рассказал о своих отношениях с Ивановой. Что у Ивановой хранился экземпляр этой пьесы, аккуратно переписанный самим Лермонтовым и с посвящением в стихах. Что у Наталии Федоровны была сестра, Дарья Федоровна, которая вышла замуж за офицера Островского. Что Дарья Федоровна прожила всю жизнь в Курске, а дочери ее жили в Курске до самой революции. На мои вопросы о дедушке своем, Николае Михайловиче Обрескове, Маклакова ничего не могла ответить, никак не могла объяснить, за что он разжалован.
- Я что-то ничего не слыхала об этом, - говорила она. - Знаю только, что в старости дедушка был предводителем дворянства в каком-то уезде Новгородской губернии. Там у него было именье.
- А я уж подумывал, не декабрист ли он, - сознался я Наталии Сергеевне.
- Милый мой, - ахнула Маклакова, - как хорошо было бы, если б он оказался декабристом!
Наконец я ушел от нее. Но дорогой вспомнил, что забыл задать ей еще какие-то вопросы, повернул назад. И с тех пор стал ходить к Маклаковой, как на службу.

Сундук с Белорусской дороги.
Маклакова предложила мне, что обойдет всех своих московских родственников и сама расспросит их, не помнят ли они чего о Наталии Федоровне и о Дарье Федоровне, об их отце, матери, тетках, дядьях и знакомых. Чтоб я только написал ей вопросы, какие она должна задавать. Все это было, по ее словам, гораздо проще узнать ей, чем мне. Я обрадовался и притащил ей на дом целую картотеку вопросов. Захожу к ней вскоре. И, сообщив мне целый ворох имен дальних родственников Наталии Федоровны по линии нисходящей и восходящей, Маклакова говорит мне:
- У меня к вам просьба. Помогите мне достать машину. Я удивился: - Какую машину?
- Автомобиль, - говорит Маклакова.- И такой, чтоб на него можно было поставить сундук покойной сестры Христины. Я ведь вам говорила, что последние годы Христина Сергеевна жила по Белорусской дороге, недалеко от Перхушкова. Вещи, которые после нее остались, мы отдали там на хранение соседям. И, знаете, уже столько прошло с тех пор времени, что я опасаюсь, цел ли сундук. Мне хотелось бы его сюда привезти, да он такой громоздкий, что не принимают даже в багаж. А последнее время я все стараюсь припомнить, нет ли там чего-нибудь для вас интересного...
Тут я живо достал машину. Маклакова послала кого-то за сундуком. Я же заблаговременно явился к ней на Зубовский и принялся расхаживать мимо ворот: войти в дом - слишком рано, стесняюсь, а в то же время боюсь опоздать к прибытию сундука.
Под вечер машина пришла. Отвалили заднюю стенку. Стащили огромный, с коваными наугольниками сундук и поволокли его в дом. Я хотел, чтоб наибольшая тяжесть легла непременно на меня - ревновал к сундуку, говорил: "Не надо! Я сам!.." Наконец водворили его в комнате. Маклакова принялась за разборку. И тут пошли из него такие вещи, каких я вовсе никогда и не видывал. Прежде всего пошли какие-то флакончики из-под духов. Потом пошли коробочки из-под флакончиков из-под духов. Перламутровые альбомчики, старые веера и лайковые перчатки, перья и булавки для шляп, старые пуговицы, каких теперь вовсе не увидишь, металлический чайник, утюг, кривая керосинка, кофейная мельница, колун... Маклакова над каждой вещичкой умиляется. А для меня - ничего!..
И вот, когда уже почти пуст сундук, Маклакова вынимает со дна старинную, светло-коричневой кожи рамку и, улыбаясь, что-то рассматривает.
- Вот видите, и для вас под конец нашлось... А мне виден только оборот - и, гляжу, на обороте рамки старинным почерком надпись: "Наталья Феодоровна Обрескова, рожденная Иванова".
Взял я эту рамку в руки, повернул ее и увидел наконец лицо той, которую Лермонтов так любил и из-за которой я... так страдал.

Наталия Федоровна Иванова. С портрета, рисованного художником В. Ф. Биннеманом. Портрет сохранился среди вещей X. С. Арсеньевой.


Нежный, чистый овал. Удлиненные томные глаза. Пухлые губы, в уголках которых словно спрятана любезная улыбка. Высокая прическа, тонкая шея, покатые плечи... А выражение лица такое, как сказано в одном из лермонтовских стихотворений, ей посвященных:
 
С людьми горда, судьбе покорна,
Не откровенна, не притворна...

А Маклакова протягивает другую такую же рамку: - И дедушка нашелся! Помнилось мне, что портреты эти были парные: оба нарисованные карандашом и оба в одинаковых рамках...
Смотрю на Обрескова. Молодое лицо его довольно красиво, окружено кудрявыми бачками. Но выражение надменное и словно брезгливое : неприятное выражение.
Он в штатском: высокий воротник фрака, как носили в пушкинские времена; бархатный бант, цепочка с лорнетом и в петлице фрака - орден: крест на полосатой ленте. Очевидно, георгиевский.
"Ну чего, - думаю, - проще: зайду в Ленинскую библиотеку, посмотрю список георгиевских кавалеров за все годы существования этого ордена и узнаю, когда и за что Обресков был награжден".
Еду в Ленинскую библиотеку... Удивительно! Николай Обресков георгиевским крестом не награждался. Георгиевский крест был у его отца.
Ничего не могу понять! Неужто Обресков сел в кресло позировать художнику, вдев при этом в петлицу отцовский орден? Это уж, казалось бы, последнее дело!
И решил я тогда выяснить во что бы то ни стало, так это или не так и что за человек вообще был Обресков.

Солдат Нижегородского полка.
Я искал имя Обрескова в московских архивах. Не обнаружил. Особенно долго копался в Военно-историческом архиве. Не обнаружил. Поехал в Ленинград. И там, в Военно-историческом архиве, наконец отыскалось:
ДЕЛО
генерал-аудиториата
1-ой армии
военно-судное
над поручиком
Арзамасского конно-егерского полка
ОБРЕСКОВЫМ

И когда я перелистал это "дело", то узнал наконец, в чем там было самое дело. По формулярам, аттестациям, донесениям и опросным листам я установил историю этого человека.
Обресков родился в 1802 году в семье генерала и по окончании Пажеского корпуса был выпущен в один из гвардейских полков, из которого вскоре его перевели в конно-егерский Арзамасский. В 1825 году полк этот квартировал в городке Нижнедевицке, невдалеке от Воронежа, и офицеры полка часто бывали званы на балы к воронежскому гражданскому губернатору Н. И. Кривцову, женатому на красавице Е. Ф. Вадковской. Обресков находился с нею в близком родстве, и в губернаторской гостиной его встречали как своего.
После одного из балов губернатор случайно обнаружил, что из спальни его супруги похищены жемчуга, золотая табакерка и изумрудный, осыпанный брильянтами фермуар. Кривцов заподозрил гостей. На знамя Арзамасского полка легла позорная тень. Вскоре драгоценности были нечаянно замечены у одного из офицеров. Полковой командир вызвал его к допросу; отдав командиру все пропавшие вещи, он сознался в краже. Это был поручик Обресков.
Военный суд лишил Обрескова чинов и дворянского звания и выписал его солдатом в Переяславский полк. Оттуда он попал на Кавказ, в Нижегородский драгунский, который в 1829 году участвовал в Турецкой войне. Рядовой Нижегородского полка Обресков отличился и был награжден "солдатским Георгием", как называли тогда в войсках "знак военного ордена". Этот крестик носили на такой же точно черно-оранжевой георгиевской ленточке, только права на включение в списки георгиевских кавалеров он не давал. С этим крестом Обресков и изображен на портрете.
Семь лет прослужил Обресков в солдатах. Только в 1833 году он был наконец "высочайше прощен" и уволен с чином коллежского регистратора. В таком чине в царской России служили самые маленькие чиновники - например, пушкинский станционный смотритель, - и с этим чином Обресков должен был начинать новую жизнь. В 1836 году он поступил на службу в канцелярию курского губернатора.
Дальнейшая жизнь его не представляет для нас никакого решительно интереса. Первое время он занят был хлопотами о возвращении ему дворянства, а в 60-х годах действительно служил предводителем дворянства в Демянском уезде. Новгородской губернии.
Для нас важно другое. В тот год, когда он поселился в Курске и поступил на службу к тамошнему губернатору, он уже был женат на Наталии Федоровне Ивановой.
Что побудило ее выйти замуж за этого опозоренного человека, для которого навсегда были закрыты все пути служебного и общественного преуспеяния? Этого, конечно, мы уже никогда не узнаем. Правда, он считался состоятельным человеком. В двух губерниях у него насчитывалось семьсот пятьдесят крепостных душ.

Альбом в бархатном переплете.
Опять нехорошо! Я много узнал про Обрескова и мало про Лермонтова. Кроме того, у меня скопилось множество фамилий близких и дальних родственников Наталии Федоровны Ивановой, с которыми надо что-то делать.
Прежде всего я узнал, что у нее был отчим. Мать Наталии Федоровны после смерти Федора Федоровича вышла замуж за Михаила Николаевича Чарторижского. Наталия Федоровна воспитывалась в его семье.
Следовательно, Лермонтов бывал в его доме. Надо выяснить, кто он такой.
Спрашиваю Маклакову. Не знает. Спрашиваю Чулкова. И он не знает.
Тогда я начинаю снова выспрашивать Маклакову, что это за Чарторижский и как мне что-нибудь вызнать о нем. Маклакова уверяет меня, что не помнит. Но я очень прошу и даже настаиваю. И тут она вспомнила.
Она вспомнила, что бабушка некой Нины Михайловны Анненковой - урожденная Чарторижская. - А кто такая Нина Михайловна Анненкова? - Это старушка одна, - говорит Маклакова.- Живет она в семье Анатолия Михайловича Фокина, очень славного и обязательного человека. Я вам дам к нему записку, он вас с ней познакомит. А дом их напротив нашего: Зубовский бульвар, пятнадцать.
Я перешел через улицу и во дворе восьмиэтажного дома обнаружил старинный особнячок, в котором и жили Фокины. И вот навстречу мне танцующей походкой выходит очень высокий человек лет пятидесяти. Лицо чисто выбрито, и вокруг губ все время гуляет небольшая усмешка.
Встряхнув мою руку, он рекомендуется: "Фокин". Я вручил ему записку Маклаковой, которую он пробежал, извинившись. Сунув ее в карман, он снисходительно склонил голову:
- Чем могу служить?
И театральным, широким жестом пригласил в комнату. Я объяснил цель своего прихода.
Фокин тяжело вздохнул и горестно надломил бровь. Лицо его выразило крайнюю степень сожаления. Нина Михайловна - человек престарелый и нездоровый, с весьма расстроенной памятью. Еще несколько лет назад она действительно сама как-то упомянула в разговоре с ним, Анатолием Михайловичем, что девичья фамилия ее бабки Чарторижская и что бабка эта погребена на кладбище Донского монастыря, где мраморный ангел распростер крылья над ее надгробьем. Большего она, конечно, припомнить не в силах и только взволнуется. Стоит ли тревожить старушку? Ему очень неприятно, что я напрасно потратил время. У него самого касающегося Лермонтова, к сожалению, ничего нет. Старинные реликвии, принадлежавшие когда-то бабушкам и дедушкам, уже разошлись: кое-что пропало, другое продано. Впрочем, у его жены, Марии Марковны, сохранился еще доставшийся ей по наследству альбом Марии Дмитриевны Жедринской, супруги того Жедринского, который в конце 60-х годов был курским губернатором. В этом альбоме имеется стихотворение поэта Апухтина, собственноручно им вписанное.
- Может быть, вам любопытно взглянуть? - гостеприимно спрашивает Фокин. - Автограф Апухтина еще не опубликован.
Апухтин?.. К чему мне Апухтин? К работе моей никакого отношения он не имеет. Но Фокин уже достает из письменного стола большой альбом в темно-синем бархатном переплете. Действительно, на первой странице - стихотворение Апухтина, посвященное хозяйке альбома.
Я не запомнил его точно; помню только Апухтин пишет, что нашел "оазис" под кровом губернаторского дома и отдыхал там душой, что он снова уходит в далекий путь, но надеется сложить когда-нибудь свой страннический посох "у милых ног" курской губернаторши. Под стихотворением - число: "2 августа 1873 года". Стало быть, первая страница этого альбома написана через тридцать с лишком лет после смерти Лермонтова. Что интересного может заключаться для меня в этом альбоме?
- Ничего нового, кроме Апухтина, в этом альбоме нет, - предупреждает Фокин.- Пожалуй, не стоит и перелистывать. Все остальное - давно известные стихи, которые сама Мария Дмитриевна просто переписывала из книг.
В самом деле, стихи все известные: "Выдь на Волгу..." Некрасова, "Сенокос" Майкова, Лермонтов - "На севере диком стоит одиноко..." Потом - стихи Фета, какого-то Свербеева, опять Некрасов, Тютчев, Пушкин...
Я уже собираюсь отдать альбом, перевернул еще несколько страниц... И вдруг! Вижу - рукою Жедринской переписано:
 
В альбом Н.Ф. ИвановойЧто может краткое свиданье
Мне в утешенье принести?
Час неизбежный расставанья
Настал, и я сказал: прости.
И стих безумный, стих прощальный
В альбом твой бросил для тебя,
Как след единственный, печальный,
Который здесь оставлю я.
М.Ю. Лермонтов
И даже год указан: "1832".

Я прямо задохнулся от волнения. Неизвестные стихи! К Ивановой! И фамилия ее написана полностью! Да так только в сказке бывает! Прямо не верится. И откуда взялось это стихотворение, да еще в альбоме 70-х годов? Перевел глаза на соседние строки... А!
 
 В альбом. Д.Ф. ИвановойКогда судьба тебя захочет обмануть
И мир печалить сердце станет -
Ты не забудь на этот лист взглянуть
И думай: тот, чья ныне страждет грудь,
Не опечалит, не обманет!
М.Ю. Лермонтов
И снова год: "1832".

Перевернул страницу: "Стансы" Лермонтова. И тоже неизвестные!
 
Мгновенно пробежав умом
Всю цепь того, что прежде было -
Я не жалею о былом:
Оно меня не усладило.
Как настоящее, оно
Страстями бурными облито,
И вьюгой зла занесено,
Как снегом крест в степи забытый.
Ответа на любовь мою
Напрасно жаждал я душою,
И если о любви пою -
Она была моей мечтою.
Как метеор в вечерней мгле,
Она очам моим блеснула,
И, бывши всё мне на земле,
Как все земное, обманула.
М.Ю. Лермонтов
И дата: "1831".

- Этот альбом, - говорит Фокин, иронически наблюдая за тем, как я его изучаю, - собственно, уже не принадлежит Марии Марковне. Она уступила его Государственному Литературному музею, и с завтрашнего дня он поступает в их собственность. Поэтому я просил бы вас: пусть то, что мы его с вами рассматриваем, останется между нами...
- Можете быть уверены, - бормочу я, а сам думаю: "Сказать ему или не говорить, что в альбоме - неопубликованный Лермонтов? А вдруг он решит не продавать альбом, оставит его у себя, а потом что-нибудь случится - и стихотворения, уже раз уцелевшие чудом, погибнут, как погибли десятки других лермонтовских стихов!.. Нет, думаю, не стоит подвергать альбом риску. Продал - и продал".
И я возвратил ему альбом со словами: - Да, очень интересный автограф Апухтина. А на следующий день побежал в Литературный музей и, словно невзначай, спрашиваю:
Вы, кажется, покупали альбом у Фокина?
- Купили. - Посмотреть можно?
- Нет, что вы! Он еще не описан. Опишут - тогда посмотрите.
Опишут?! Это значит: обнаружат без меня лермонтовские стихотворения - и пошла тогда вся моя работа насмарку. Зашел снова через несколько дней:
- Ну что? Альбом Жедринской не описали еще?
- Нет, уже описали.
Стараюсь перевести незаметно дыхание:
- А что там нашли интересного?
- Особого ничего нет. Только автограф Апухтина.
Я прямо чуть не захохотал от радости. Не заметили!!! И тут же настрочил заявление директору с просьбой разрешить ознакомиться с неопубликованным стихотворением Апухтина. Но скопировал я, конечно, не Апухтина, а стихотворения Лермонтова. И только после этого попросил разрешения опубликовать их.
Прощанье с Н.Ф.И.
Остается объяснить, как неизвестные стихотворения Лермонтова попали в альбом курской губернаторши.
Это довольно просто. С 1836 года Наталия Федоровна поселилась с Обресковым в Курске. Дарья Федоровна прожила в этом городе до самой смерти. А после нее там продолжали жить ее дочери. Понятно, что стихи Лермонтова, посвященные сестрам Ивановым, курские любительницы поэзии переписывали из их альбомов в свои. И таким же путем в 70-х годах стихи эти попали наконец в альбом Жедринской.
Может быть, кто усомнится: лермонтовские ли это стихи? Лермонтовские! Окончательным доказательством служит нам то, что несколько строчек из "Стансов", обнаруженных в фокинском альбоме, в точности совпадают с другими "Стансами", которые Лермонтов собственноручно вписал в одну из своих тетрадей, хранящихся ныне в Пушкинском доме.
Теперь уже становится более понятной вся история отношений Лермонтова с Н.Ф.И. Теперь уже ясно, что и под зашифрованным обращением "К*" в замечательном стихотворении 1832 года скрыто имя все той же Ивановой.
В последний раз обращается Лермонтов к Н.Ф.И., чтобы навсегда с ней расстаться. С какой горечью говорит он ей о двух протекших годах! И с какой гордостью - о своем вдохновенном труде, с какой верой в великое свое предназначение! Вот они, эти стихи на разлуку:
 
Я не унижусь пред тобою;
Ни твой привет, ни твой укор
Не властны над моей душою.
Знай: мы чужие с этих пор.
Ты позабыла: я свободы
Для заблужденья не отдам;
И так пожертвовал я годы
Твоей улыбке и глазам,
И так я слишком долго видел
В тебе надежду юных дней,
И целый мир возненавидел,
Чтобы тебя любить сильней.
Как знать, быть может, те мгновенья,
Что протекли у ног твоих,
Я отнимал у вдохновенья!
А чем ты заменила их?
Быть может, мыслию небесной
И силой духа убежден,
Я дал бы миру дар чудесный,
А мне за то бессмертье он?
Зачем так нежно обещала
Ты заменить его венец?
Зачем ты не была сначала,
Какою стала наконец?
Я горд! - прости - люби другого,
Мечтай любовь найти в другом:
Чего б то ни было земного
Я не соделаюсь рабом.
К чужим горам под небо юга
Я удалюся, может быть;
Но слишком знаем мы друг друга,
Чтобы друг друга позабыть.
Отныне стану наслаждаться
И в страсти стану клясться всем;
Со всеми буду я смеяться,
А плакать не хочу ни с кем;
Начну обманывать безбожно,
Чтоб не любить, как я любил -
Иль женщин уважать возможно,
Когда мне ангел изменил?
Я был готов на смерть и муку
И целый мир на битву звать,
Чтобы твою младую руку -
Безумец! - лишний раз пожать!
Не знав коварную измену,
Тебе я душу отдавал; -
Такой души ты знала ль цену? -
Ты знала: - я тебя не знал! -

Вот и конец истории этой любви. А вместе с ней - долгой истории поисков.

Фрагмент страницы из лермонтовской тетради. Черновой автограф стихотворения "Я не унижусь пред тобою..."

Ираклий Андроников, "Рассказы литературоведа", Изд. "Детская литература", М., 1962 г.

 

Загадка Н.Ф.И. и другие рассказы Ираклия Андроникова / 1959 / Ленфильм
Ираклий Андроников рассказывает о своих поисках, связанных с изучением жизни и творчества М.Ю. Лермонтова. В фильм включены рассказы И. Андроникова "Подпись под рисунком", "Загадка Н.Ф.И.", "О стороже в Тарханах".

 


Теги:Ираклий Андроников, лермонтов, Ленфильм

Читайте также:
Комментарии
avatar
Яндекс.Метрика